Последнее на сайте

Новости

Православный календарь






СТИХИ И ПРОЗА НА БАЛАЧКЕ

Кубань, Лингвистика

Re: СТИХИ НА БАЛАЧКЕ

Сообщение Вадько » Вт апр 22, 2014 9:10 am

Ще трохы вам, хлопци та дивчата, твор од старого казака пана Ярэмы с Закубання.

РЯБКО І ВОВК


В одних людей був собака. Звали його Рябко. Поки молодий був - служив, а як став старий недобачать та недочувать, вони його взяли та й вигнали.
От іде Рябко, доходе до лісу. Сів скраю та й почав вить. А вовк почув, вийшов з лісу та й питає:
- О, Рябко, а чого це ти так виєш?
- Та отак-отак, поки молодий був - нужен був, а як постарів, взяли й вигнали мене з дому!
- А-а! Он воно як! Такі вони люди й є! Ну, Рябко, ти не переживай дуже, ми шось придумаєм! Завтра виїдуть твої хазяйни всі у степ і дитинча мале візьмуть. Колиску прив'яжуть о-он до тієї груші! Я вискочу з лісу, схватю дитину й побіжу назад, а ти сидітимеш за кущем і наче рятувать вибіжиш. Я заскочу за кущ, оддам тобі дитину, трохи погарчимо для виду, а тоді ти їм вернеш дитину. Невжелі після цього вони тебе не приймуть?
Як задумали, так і зробили. На другий день Рябкові хазяї усі чисто виїхали в поле жать хліб, колиску з малим підв'язали до старої груші. От де не візьмись вовк, підбіг до колиски, вихватив дитинча та до лісу! Люди, як побачили у крик:
- Гудь, гудь його!
Мати криком кричить, голосе! А тут Рябко з-за терника вискочив. Ех, вони як побачили, шо Рябко за вовком погнався, зарепетували:
- Ой, Рябко! Ой, гудь, ой, кусі його! Ой, рятуй же нас!
Рябко "догнав", "поборов" вовка і підніс їм їхнє дитинча. А ті всі раді, гладять Рябка:
- Ой, Рябко, ой, гарний собака! Ми його нагнали, а він нас, ти диви, не забув і порятував! Тепер ти будеш у нас до смерти жить і смачно їсти!
Узяли вони Рябка додому. А він, коли договарювались, пообіщав, як діло вдасться, одблагодарить вовка. От у хазяйнів намітилося весілля. Рябко пішов під ліс, викликав свого друга і каже:
- Скоро у моїх буде свайба. Як гості понапиваються, приходь під стіл!
От гості понапивалися, Рябко з вовком хамиль! під стіл. Рябко бере сміливо із столу, наливає вовкові, насипає. П'ють вони удвох, закусюють. Вовк сидів-сидів, слухав, як люди співають, а тоді й перестали, бо хто заморився, хто дуже обпився і каже:
- Рябко, а давай тепер ми заспіваємо!
- Та ти шо! - каже Рябко, - хазяйни почують і повбивають!
- Ну, ти як хоч, а я таки заспіваю!
Та як завив під столом! Ех - п'яні, не п'яні - гості як переполошилися:"Вовк! Вовк! Де воно? Хто тікать, а хто сміливіший - шукать. І найшли! Ох і перепало вовкові! А Рябко, тіке почув, шо шмалятиною пахне, заховався у будку.

СВИНЯ ТА РИБА



Раз свиня барложилася у багнюці біля річки, а риба плавала по чистій воді. Плавала-плавала та й не витерпіла, і каже свиняці:
- Господи, сказано свиня, воно й єсть свиня! Цілий день у муляці барложиться, наче низзя у чистій воді купаться. От друге діло я - булькаю всю жизнь у воді, чистесенька, нічого не скажеш!
- Дурне твоє діло і твоє слово , і ти сама дурна!- каже їй свиня, - бо, хоч ти все і в чистій воді живеш, так зате, як тебе люди їдять, одно плюються, а як мене їдять - пальці облизують!

ПАУК І СОПЛЯК


Паук тікав з города в село, а сопляк з села в город, та й стрілися на дорозі. Поздоровкались, пита сопляк у паука:
- А де ти біжиш?
- Та тікаю, - каже той, - з города, бо нема міні там життя. Одно ходять паутину змітають, бо ніякого грецця їм робить! Часто й густо й міні перепадає. Бува, шо чуть живий остаюсь. А в селі пообплітаю всі закапелки, і ніхто мене тривожить не буде!
- А я, - каже сопляк, - тікаю з села у город. Бо сільські люди такі некультурні, як шмарконуть та як хряпонуть мене об землю, ще й ногою розтопчуть. А в городі спокойно висякають, в чистий платочок загорнуть ще й у теплу кишеню покладуть.
Аватара пользователя
Вадько
 
Сообщения: 2661
Зарегистрирован: Чт июл 02, 2009 10:52 am
Откуда: Казачий Присуд
Национальность: казак

Re: СТИХИ НА БАЛАЧКЕ

Сообщение ЕСАУЛ » Пн авг 24, 2015 11:14 pm

РОДНАЯ ХАТА
рассказ

Андрей Лях

…Так и не доехал я до дому,
Затерялся где-то в камыше.
Что же делать парню молодому,
Коль пришлась дивчина по душе?

(из старой застольной песни)


Изображение

I
Вечерело. Солнце клонилось к закату и играло разноцветным ореолом прощаясь с жарким августовским днем. Оно все ещё нещадно обжигало и опаливало покрытое солоноватой пылью лицо. Едкий горький пот, маленькими струйками отыскивая в этой пыли мелкие канавки и морщинки неприятно сбегал за шиворот и пропитывал, уже который день не менянную, исподнюю рубашку. Заскорузлой шершавой ладонью я пытался вытирать липкую грязь, но продубленная ветрами и дождями шкура на поросших трехдневной щетиной скулах и шее от этого еще нестерпимее щипала, пекла и горела разъедаемая, будто сдобренной рапой с перцем, теплой жижицей. В спину, поднимая вздыбливаемую копытами пылячку, непристанно поддувал «губайдуй», подсушивая обветшалый пообтрепанный сильно просоленный воротник вылинявшего бешмета. Неизменный походный косматый туркменский тельпек, давно утративший нестерпимый козий дух, насквозь пропитанный моим потом и набитый пылью, надежно прикрывал голову, уши и глаза от лучей обрыдлого и уже уходящего источника жары. Десятигодовалый гнедой жеребец, устало опуская голову, на ходу пытался схватить губами иссушенные стебли редкой степовой травы дотлевающей по растоптанным обочинам вдоль пыльного шляха.



Ветерок стих. И сразу откуда-то спереди наконец-то повеяло прохладой. Высокие стройные тополя, тихий наплывающий гомон оголодавшей домашней птицы и рёв бредущей с луговины худобы.

Хуторок… Наш кубанский, почти родной. Ещё парубком я не редко вершки прибегал сюда с поручениями от станичного атамана… Кажется «Куликова балка» ему имя. Как давно я здесь не был. Наверное, меня вспомнят, и кто-то узнает. Хотя навряд-ли, как говаривал наш сотник: «Иных уж нет, а те далече». Гнедко тянул влево на хутор, видимо соскучившись по людям и своим сородичам, то тут, то там подававшим свои голоса.

– Не-е, дружэ, пройдэмо правым краем.

В голове стремительно перемежеваясь каруселили думки и мрии. Сильно хотелось пить. А ведь где то здесь был колодец «Доброй воды»? Все тот же узнаваемый запах доспевающего перегноя и свежесметанного не слежавшегося ещё сена. По балочке небольшая ватажка хлопчинят наметом провели с десяток лошадей и двух жеребят-стригунков, то ли на водопой, а может и в ночное.
Отдаленно загудел колокол, видимо из недавно достроенной небольшой деревянной церкви, призывая к вечерней службе хуторских старушек. Помнится, как в одиннадцатом году, на месте её будущей постройки, деды хуторяне установили дубовый крест и закопали окропленный и помазанный освященной олией камень, как раз на то место где планировали воздвигнуть алтарь церквушки во имя нашего кубанского заступника, Святого и благоверного князя Александра Невского. Ох, и гуляли они тогда, в уходящем августе на престольный хуторской праздник, а сколько было молодёжи, и детей не счесть… А затем… Тяжко вспоминать, лихие страшные годы… Но всё же молодцы казаки, достроили всё таки Храм своему Благоверному, и даже при нынешних укрепившихся советах правится у них служба. Чудно бытие казачье, и с кумачом и с куличом якшаемся.

– Та дэж той колодязь?

Жеребец, растопырив уши и расширив ноздри с засохшей корочкой от пыли в обветренных воспаленных ноздрях, теперь упрямо принимал вправо и интуитивно вел меня, по-видимому, к близкой воде.

–Точно, здесь…

Вот сквозь густой упруго-сплетенный ковер жирного спорыша протоптана широкая дорожка, ведущая к правлению по насыпной дамбе, перегородившей степную речку разделяющую хутор на две части. Чахлеющий от конского навоза реденький невеличкий камышец-турлучек, старая пожухлая дикая абрикоса–жердёла и молоденькая, но уже буйно разросшаяся верба возле старого пустого и рассохшегося шаплыка. Привязав под жердёлой потного фыркающего коня, я устало опустился на невысокий почти истлевший подопревший пенечек, подпиравший теплую каменную стенку колодца. Как сильно затекли ноги и окаменела спина.

– Почекай, Гнедко, почекай родненький, спочатку я глоток, а потим и тоби глоток…
Покрутив железным в ржавых раковинах изогнутым воротком порепаную скрипящую корбу, из зияющей прохладной глубины я поднял новую с чуть замшелыми зеленоватыми стенками дубовую кадочку, искусно окованную местным умельцем и посаженую на поржавленную цепь. Набрав в рот воду, прополоскал горло, но тут-же выплюнул, перемешавшуюся с засохшей слизью, табачной копотью и грязью, моментально ставшей горькою и теплою, юшку. Выплеснув остальную воду, в старый зеленовато-серый дубовый шаплык, и кинув туда же пучек травы, я поторно жадно приложился к прохладной кромке снова наполненной мною же кадки. Пил пока не заломило зубы, отдышавшись, вновь прильнул к истекающему влагой терпкому краю дубовой ёмкости. Напившись до головокружения и звона в ушах, я откинул в сторону коня, склонившегося возле шаплыка, потрепанный тельпек, перехилил кадку одной рукой, другою же рукою подставляемую под ледяную струю умылся и омыл голову, затем сняв потрепанную черкеску, бешмет и исподнюю рубаху вылил остатки воды на лицо, грудь и спину. Всё.
– Добрэ, ой добрэ, слава тоби Господи!
Перекрестивщись поцеловал мамину ладанку, прицепленную на кожаный гайтан рядом с дедовским медным сечевым крестом.

II
– Здоров бувай, козаче. Бачу добрый ты козарлюга, и Бога памьятуешь и за людэй думку маешь. И коня запарэнного бэрэжэшь, як и потрибно водою гудуешь, отакычко и мы колысь. Мабудь ты нэ наш, у нас вжэ таких козакив нэма, пэрэвэлысь. Когось побыли на вийни клятой, а кого й порубалы у бальци комсюкы та бисови чоновьци.

Я вздрогнул и, развернувшись на голос, бегло огляделся. Заметив старого дедушку сидящего тоже на пенечке в глубокой прохладе под ветками вербы, кивнув головой, ответил:

– Здоров и ты бувай, диду. Напужав мэнэ трошки. Я тэбэ в хмэрэчи и нэвбачив зразу.

– Ага! Я зараз оцэ и сыдю тутэчко як лишак або хыхымура, та добрих людэй лякаю.

Дед сипловато подвизгнув с придыханием закатился в хохоте, широко открыв беззубый рот. Затем вытирая слёзы потрепанной клочкастой бородой икнув продолжил:

– Ой, сынок, давнэнько я нэ смиявся. Звидкиля ты и взявся на ничь глядючи? Тютюн маешь? Сидай рядком, побалакаем.

Я развязал потертую подлатанную переметную сумку, сшитую из домотканого черкесского ковра и засунул в неё скомканные рубаху и бешмет. Вытряхнул черкеску, поднял лежащий в траве тельпек и тоже засунул в торбу. Из переднего вьюка достал кисет и протянул деду. Тот с молчаливой усмешкой наблюдая за мной, порылся в широких видавших виды полотняных шароварах и извлек на свет Божий старую курительную люльку, трут и кресало. Переодевшись в чистую, но тоже изрядно поношенную рубаху, перекинув через плечо наборный кабардинский поясок, я набросив на плечи черкеску и, подтолкнув поближе пенек, тоже подсел к старику, приладив на колено ещё не затасканную невысокую папаху-осетинку.

Дед усерднее стал набивать глиняную люльку с покусанным просмоленным камышовым мундштуком, продолжая разглядывать меня. Я ж наслюнявив самокрутку, взяв её в потрескавшиеся губы и прикрыв ладонью, наклонился ближе к труту, на который старик пытался высечь искру.

– Бисовэ крэсало, – промолвил он, перекрестив рот, и прищурив выцвевшие голубые слезящиеся глаза лукаво продолжил, – можэ ты, сынку сирныкы маешь, а то шось у мэнэ чи рукы потэрплы, чи можэ крэсало нэгожэ стало.

Я кивнул и, достав из кисета коробку с остатками серных спичек, протянул их деду.

– Отож и кажу, шо щирый ты козацюра, всэ у тэбэ до дила. И водычки коню налыв на доньцэ шаплыка и травычку туды кынув шоб вин холодною водою нэ застудывся, ны ковтав ии як скажэный, а цидыв кризь зубы. Сурло свое грязнэ у кадушку нэ засунув а обмывся плюхая воду на рукы, хрэста носыш та Бога помныш, и бачь… гы-гы… сирныкы маешь.

– Дякую, диду, то батькы навчилы, а запаслывости стэп та чужбына.

Дед пыхнул в усы добрым клубом дыма, сладко прищурившись потянул его внутрь и закашлялся.

– Ого, засмыгнув так шо и до гузна достало, цикавый тютюн, – он снова затянулся доброю порциею дыма, – ну и звидкиля ты мандруешь, якои станыцы рожак, як тэбэ гукають, та хто твои батькы?

– Тутэ́шний я, дидусь, Уманьского куреня, бачь трохи нэ дотянув до станыци, у вашому хутори зупынывся. Батькив тэж комсюкы побылы, та лучишь вам про йих и нэ видать, та я и сам вжэ забув як и мэнэ гукають, Так шо, зовить як хочтэ, Трохымом або Юхымом.

– Поняв, нэ дурный, – дед состроил смешную гримасу, – Васыль ридный баби Хвэдир, нам Ярэма, вам Пэтро

– Так и е…

– Одэжу та рямтя свои грязни, шо в торби, далэко нэ ховай, пи́дэмо до мэнэ на баз моя унучка застирае, до пивнэй протряхнэ, а зранку поняй куды хочишь. Хто спытае, ты мий хрэснык з Канивськой. Вин вжэ дэсять годив як сгынув. Я сам ёго и поховав и доси ны сказав ни кому дэ вин лэжить, а доку́мэнты ёго пид стрёхой прысунув на случа́й, ось и прыйшов случа́й. Так шо Пэтро ты, Якива Загрибного сынок молодший, хай вин тэж царствуе, – старик перекрестился и всхлипнул, – а мэнэ зовуть Мыхайло по батькови Стэпановыч.

– Добрэ

Смеркалось. Мы, с Гнедком в поводу, брели рядом с семенящим дедом по пыльной хуторской улочке,
Ноздри щекотал смешаный запах свежесдоенного молока, сена, свежих коровьих лепешек и сладкого дымка стелящегося из дымарей летних кобыць, на которых хуторянки готовили нехитрую вечерю.
Вот и баз деда. Старая немного осевшая, но еще крепкая саманка-хатенка крытая замшелым прелым камышом, покосившийся плетень, турлучный нужнык и пара таких же, камышовых обмазанных глиной сарайчиков.

– Варька, бисова нэвира, бижи скорише сюды, – зычно крикнул Михайло Степанович.

Откуда то из под плетня выскочила пухлогубая остроносая, как и дед голубоглазая, дивчинка с голубым манистом вокруг тонкой загорелой шеи, на которой красовалась плоская темная родинка величиной с фасолинку. Тугая светло-русая коса толщиной в руку перетянутая голубенькой ленточкой болталась сзади, касаясь разлохмаченым кончиком тонкой пчелиной талии. Замызганная, немного великоватая кохтына, с вышитыми розочками и завитушками, прикрывала загорелые покатые плечи и яблочки чуть обозначенной молодой девичьей грудки. Грубая, из темно-синей домотканой ряднины юбчина с оборками и с выглядывающей из под неё, на треть вершка, спидныцей, тоже красиво расшитой, опускалась чуть ниже колен крепких загорелых и не по возрасту полных босых ног.

– Тут я, деда, – девушка вытерла руки разноцветной лоскутной примятой завиской, и добавила, – Мархву доила, та лазыла кысляк с погриба доставала. Хвэльшерыця казала шоб вы тилькэ кысляком вэчерялы, або сыровоткой, но я щей жиляныкив трошки спэкла та помадорив насбырала.

– Ой, тыж моя ластивко, бобылё ты мое золотэсэнькэ, пидкинь кизяка в кобыцю, пиджарь сальца з часныком та заразом с колодязя достань на бичевци прывьязану склянку, та нэ розбый дывысь.

– Ага! Я зараз, дидусь!

– Стий, шкода… Ще казан з водою поставыть трэба, нэвэлычку стирку затиишь як повычеряем. Та познаемся ж с Пэтром, моим хрэсныком. Шо очи вытрищила, чи зроду козака нэ бачила?

Дивчина рванула с места и исчезла где то на задах, оставив слабый запах девичьего тела, парного молока и чистых, промытых травами, волос …

– От, ужэ додильна, уся в дочку́, – старик вновь всхлипнул и незаметно смахнул выступившую мокроту с глаз.

III
– Стикэж ты прэтэрпив хлопче, черэзь цю рэволюцию кляту , дэж тэбэ тилькэ ны носыло, сынку?

Дед разомлел от выпитой чарки и противопоказанного ему жареного сала с тюрей из чеснока цыбули и холодного кисляка. Собрав в коричневую сухую ладонь со стола крохи хлеба он привычным движением отправил их в беззубый рот, поплямкав, перекрестился и набив в очередной раз люльку, уже своим нарезанным Варюхою табаком, завел балачку за жизнь.

– Молодый ты ище, а всёго вжэ понюхав. Дэж ты блукав, сынку, мабудь тэ, шо ты бачив и бисам нэ снылось.

Варя, развешивая мои простиранные лохмотья: рубашку, бешмет с портянками и исподним бельем, глянула с укоризной на деда и, перекрестившись, тихо произнесла:

– Ой, дедушка, нэ поминайтэ в хати чортив на ничь, и дайтэ чоловику самому выбалакаться.

Тихо полился житейский разговор – беседа. Иногда захлёстывающие эмоции заставляли повышать голос, но все больше наше повествование лилось негромко почти шепотом. Давно я так ни кому не изливал душу, разве что своему Гнедку, подобранному под Новороссийском, бегавшего в одичавших табунах брошенных лошадей. На опостылевшей чужбине, свято веря в то, что конь лучше понимает мою речь, чем иноверцы окружающие нас с ним, я разговаривал с конём, как с другом-односумом, как с братом, как с земляком.
Меня словно прорвало, я как будто заново рождался в этой хате при тусклом дрожащем свете прокопченного каганца. Как мне хотелось рассказать этим приютившим меня землякам все, что со мной произошло, как много греха скопилось на моей душе и что мне пришлось испытать. Но даже сквозь хмель я понимал, что негоже мне втягивать в свои думки и мысли этого, уже старого доброго человека и молоденькую хрупкую девчонку, и без того хлебнувшей за свои восемнадцать годочков столько горя, что его бы с лихвой хватило на троих-четверых взрослых казаков. Зато Степаныч и Варенька рассказывали мне все. Они словно почувствовали во мне родную душу которой можно выплакаться и которая поймет и посочувствует. Свыкаясь что я и есть Петро, дымя уже дедовым горьковатым самосадом и глотая подливаемую стариком горилку, я уже знал: что, дочь Михайлы Степановича, красавица Нюра, была изнасилована взводом карателей-ЧОНовцев и затем истерзанная повешена вместе с тремя молодыми раздетыми до нага хуторянками. Муж её Митрий, полукровка-кабардинец горячий и взрывной, отец Вари, приговоренный к смерти, недостреляным брошенный в балке среди порубаных трупов хуторцев, очнувшись, добрёл до родного база и обезумев от увиденного и услышанного, полез на горище и оттуда с шашкой на голо, босый, в горячке пробежал по снегу семь верст пока не догнал награбленный обоз китайцев и латышей остановившихся на ночлег в соседнем хуторе. Прямо с ходу он снял и порубал промерзшего полупьяного часового с тремя ездовыми, спящими на подводах. Но и сам был в капусту изрублен очнувшимися от пьяного угара карателями. Охрим, старший сын Михайлы Степановича, сноха Дуся, его старуха Мотря Юхимовна и четверо внуков к весне того же года умерли от голода, потому как продотряды вычистили всё из сараюшек и погребов на казачьих базах. Второй сын Макар, меньший, еще неженатый, околачивался у красных и был поднят на вилы толпой восставших против Советов станичников. Самого Степаныча и Варю спасла, как ни странно, свирепствующая окрест в то время холера, а банды и комсюков и повстанцев побоялись заходить в зараженную хату…Слава Богу, как потом выяснилось, холера прошла мимо ихнего база, а сразила деда обычная лихоманка ужесточенная недоеданием и бедой, девочка же была просто слаба от голода и страха. Затем до них ни кому, просто, не было дела. Всеобщее горе проглотило всю злобу, ненависть и классовые распри.
Пришли к власти дружки расстрелянного младшего сына. Понаехали и вселились в пустые хаты умерших казаков люди чужие лапотные, с семьями и с худой больной живностью. И хоть дед Михайло и не принимал этой власти и проклял сына изменника, но смерть его младшего чада пошла деду в зачет, как пропуск в начинавшуюся новую жизнь…

Спал я как убитый, сморенный самогоном, самосадом и усталостью, в сеннике на старой побитой молью бурке мне снилась темная крупная как фасолинка родинка на девичьей загорелой шее.

IV
Шли шагом степью по краешку знакомого родного профиля. Отдохнувший Гнедко, старался сорваться на рысь. Я еле сдерживал его, а он храпя подкидывал круп и мотал головой, не понимая почему я с ним как обычно не разговариваю… Было прохладно, роса с травы серебряными брызгами разлеталась под копытами коня и тут же серая лохматая пыль с проплешин грязью налипала на отполированные бурьяном копыта. Со стороны казалось что конь, словно щирый пьянычка зранку бредущий из шинка, хитается из стороны в сторону то к обочине, то к середине пыльного шляха.
А мне то-ли в дремоте, то-ли в думке, чудились голос деда Михайлы и его лицо в клубах густого табачного дыма.

– Ну и шо ж ты робыв в чужедальних сторонах, сынку, шо ж ты тамычко бачив?

– Працював як проклятый, добував харчи соби и коню, алэ бувало и йив разну йижу якой и зроду нэ куштував. Груды мняса, рыбы тай птыци, хрухты, овочи и мымрыкы солодки и вытрэбэныкы солони. А бачив, диду, я, дуже багато нового и незвычайного. И дворци и дома высочезни, и людэй с чуднымы лыцями и худобу якой у нас зроду нэ водылось. Тилькэ снылыся мини наши хаткы, та степ наша, як вышня цвитэ з яблунькою у вэсну. Як ричка журчить, як пивни зорюют, як квочка квохче та курчат гукае, як ластивкы в конющнях гниздечки вьють.

– А чи е, паря, дивчата, чи яки жинкы красыви на чужбыни?

– Чипурных дивчат там багато и лащуться воны як собакы або кишкы и щебэчуть як птычки, алэ гарнише наших дивчаток та жиночок козацьких я в свити никого не бачив.

– А яки писни спивають там люды?

– И таньцюють и спивають, диду, писни разни, та таки що голова кругом идэ… Алэ мини липше слухаты як у вэчери понад Сосыкою гармоня пыля та дивчатка хором писни выводять. А таньцювать так «гопака» та «наурську» с «шамилём» як у нас, там зроду ны хто нэ зумие.

– А шо воны на зэмли своей садовлять и чи ростэ там картопля, капустына або пшэныця як у нас?

– Ростэ, диду, Но тилькэ нэ копають воны крыныць–копанок на своих городах, та и витэр ны так грае по тией пшэныци. Ны таки дощи йдуть як над нашимы лугамы, ны така радуга встае на ихнему нэби.

– А чи люблять воны, сынку, ти люды, дидив та прадидив своих, чи чтуть их мудристь та славу?

– Чтуть и дидив и прадидив, тилькэ нэ садовлять воны калыну в голови батькив своих на могылах, нэ ходять воны, як мы, на провода до своих вмэрших родычей, и нэ палють в цэрквах свичкы упокойни. Нэ бють в колокола на Вэлыкдэнь и Рожэство. А мудрише нащих пращурив-козакив ныкого нэмае. А славы, бильшои чим наша козацька, ни дэ ни було и зроду нэ будэ.

– Так и е, сынку… Мицна будэ й саламата, колы вона з ридной хаты.

V
Гнедко взбрыкнул и я, покачнувшись, схватился за гриву, затем остановившись, спешился… Роса испарилась, снова поднималось нещадно палящее солнце. Я лег под ноги верного друга на еще прохладную землю в подсохшую траву, и пристально стал всматриваться в небо. Высоко под одиноким облачком парил орел. Зацарапал смычком под самым ухом цвиркун:

– Ридна хата… Ридна хата… Ридна хата…

Скрип перерос в громкий скрежет отдававший железным лязгом в висках, и я остервенело зажевал сухую былинку скрипящими зубами.

– Да дэж ты моя ридна хата? Дэж ты мое счастя та козацька доля? Ридна хата… Ридна хата… Ридна хата…

Глаза слипались, скрежет резал слух, орел постепенно снижался, превращаясь в жирную точку на небосводе. Все больше и больше становилась точка… Что то подобное я уже видел… Господи!.. Да это же темная как фасолинка родинка…

– Гнедко! Ты дэ блукаешь?

Я вскочил на коня, смыкнул, что есть силы, уздечку, Гнедко крутанулся и присел…

– Домой, Гнедко, до Ридной Хаты!

Конь напрягся, повел ушами, развернулся в сторону скрывшегося за бугром хутора, вдохнул ветерок влажными расширенными ноздрями и что есть силы, манивцями, через балку навпростэць, рванул в аллюр.


Андрей Лях
17. 08. 2015 г.
Станица Уманская.
Абы б и мы б щей булы б, бо писля нас нэ будэ й вас.
Аватара пользователя
ЕСАУЛ
 
Сообщения: 60
Зарегистрирован: Пн янв 17, 2011 12:27 am
Откуда: хутор Куликовский Уманьского куриня
Национальность: козак
Откуда родом: ст.Уманская хутор Куликовский земли ККВ
Мой адрес в одноклассниках: https://ok.ru/feed

Re: СТИХИ НА БАЛАЧКЕ

Сообщение ВикторАлександрович » Вт авг 25, 2015 10:43 am

Спасибо Андрюша, рассказ понравился, прочитал еще на Донском форуме. талантливый ты казак.
"Я не разделяю ваших убеждений, но готов умереть за ваше право их высказывать" Вольтер.
Аватара пользователя
ВикторАлександрович
 
Сообщения: 20
Зарегистрирован: Вт мар 25, 2014 12:03 am
Откуда: ст.Кагальницкая, Черкасский округ, ВКО ВВД
Национальность: казак
Откуда родом: ст.Боковская, ВерхнеДонской округ

Re: СТИХИ НА БАЛАЧКЕ

Сообщение Вадько » Чт сен 10, 2015 10:08 am

Хороший рассказ, Андрей! `:{) Заберу в наши группы в фейсбуке и вконтакте
Аватара пользователя
Вадько
 
Сообщения: 2661
Зарегистрирован: Чт июл 02, 2009 10:52 am
Откуда: Казачий Присуд
Национальность: казак

Re: СТИХИ НА БАЛАЧКЕ

Сообщение ЕСАУЛ » Чт янв 11, 2018 3:48 pm

Последняя вольница

Андрей Лях



Жеребчика - кабардинца трехлетку Вьюна, младший сын Мартына Лукича, Архипка, сам растил и холил. Непрестанно спозаранку водил его на водопой к «доброму колодязю», частенько подсыпал вместо овса арнаутку. Сам выборочно косил ему сено, и каждый день скреб и чистил любимца. Добрый конь вырос. Старший сын Свирид и старый приблудный черкес Хамит объездили его под седлом, по всем правилам, а уж особые навыки меньшой прививал сам.
Привел он его, вернее, принес с товарищем своим Гришуткой в старом порванном вынсарате, серым непогожим днем в начале декабря 10-го года, на летнюю дальнюю кошару, больного и взъерошенного, кашляющего и фыркающего, со слипающимися гнойными глазами и забитыми слизью ноздрями.
— Цыганы бросылы, — промолвил Архипка, — Мы, тамычко дэ стояв их табор, по смитьтям лазылы, думалы можэ чи якый ножик цыганы забулы або загубылы, ото там цёго бидолагу и знайшлы… Грышка хотив до сэбэ тягнуть, та батько ёго, нагнав нас выламы с базу, сказав шо нэхватало ще сапу на худобу прытянуть. Ото я, батя, и до нас на баз нэ став ёго нэсты, а прынис сюды до кошары…Жалко ёго стало…
Лукичь досадливо замахал руками, но затем, смягчившись, понял, что ничего не поделать с казачьей кровушкою, бушующей в его сыне и не гоже попрекать его за ту генетическую особенность, перешедшую по наследству и выразившуюся в верности к лошадям, которая напрочь отметает и здравый смысл, и трезвые решения в действиях. От славных пращуров черноморцев передалось его сыну сочувствие и любовь к четвероногим товарищам... Про себя подумалось:
— Нэхай спытае, сынку, як воно рэшать трудьни задачи, а нэ зможэ потянуть такэ дило, так на увэсь свий вик гирку науку запомнэ. Тикэ хай сам тянэ, бэз моих пидсоблэний.
Так рассуждал Лукич, глядя на недышашего, ждущего приговора отца, сына.
— Цыганы просто такычко ны чого нэ бросають, мабуть и их ворожии нычого з ным нэ змоглы подиять. А писля ных, нашим коновалам и робыть тутычко ничого.
Архипка тоскливо посмотрел в глаза отцу как бы ища в них участия, и тут же отвел их в сторону и упрямо прикусил обветренную треснувшую губу, тем самым обозначив полное сходство со своим прадедом в память которого и был назван. Лукичь смягчился сердцем и продолжил:
— Ладно, сынку, добрэ… Можэ и загоиця ёго вавка… Та и вивци вжэ на зымовыну одигнаны. А тутэчко и кобычка — нэвылычка есь, та турлуку хватэ на довго, грийтэ ёго дуще, та личить, можэ й выличитэ. Кизяка трохи осталось, я ёго пэрэвозыть нэ буду, вам сгодыця. На сап на пэрший погляд нэ похожэ, а ось то шо лёгки у ёго дужэ запущени, або глысты лёгочни мабудь доидають животыну, ото можэ буты… Тилькэ так, хлопци, до конэй и худобы ны пидходьтэ в цией одэжи, та рукы свои баньтэ сулимою як до дому будытэ прыходыть… А йижу повэчеряты я сам вам зараз прынэсу, або Мыкыту прышлю.
Лукичь глянул на Гришку:
— Батько знае дэ ты блукаешь?
— Ага, – тот улыбнулся и утвердительно кивнул.
— Зайду по пути до нёго побалакаю. А вам обыдвум и ёму, — Лукич ткнул пальцем в сторону жалобно дрожащего жеребенка, — Объявляю суворый ка-ран-тын.
Стригунок, почуяв доброжелательный тон, замахал куцым обгаженным хвостиком как щенок.
— Ны хвистык а вьюн якыйсь то, — улыбнулся Архипка, — Ото Вьюном ёго и гукать будэмо.
Лукич, усмехнувшись в бороду, неспешно накинул кудлатую старую подпаленную с низу бурку, замотал голову, поверх низкой в залысинах папахи, серым затасканным башлыком и побрел, по налипающей к стоптанным пропитанным дегтем сапогам грязюке, в сторону хутора.

Как лечили стригунка на то особый сказ. И смех, и грех, как точно подмечено народом. Главное что горе – лекари, невесть-как, притянули с Пысарэнкивськых дальних хуторов, старого деда Буглая – ведуна, пьяницу и обжору, но дело своё твёрдо знающего. Живя особняком в жилище напоминавшем скорее медвежью берлогу, молитвами и снадобиями он не единожды поднимал и животных и людей, порой вытаскивая их из беззубой пасти «курносой».
Поговаривали что Буглай в пластунской своей молодости заснув в залоге и попал в руки к хэджрэтам, и там у них прославился лечением всей ихней худобы и заодно бесплодных девок и баб. А також бывало врачевал и раненых абадзехов. Но постепенно плен стал Буглаю в тягость, да и скудный рацион горцев, без капли «животворящей жидкости» к обеду, раздражали казака. И тут на его радость и горе горцам, в окресностях Хакуринохабля повсеместно и внезапно начался падеж скота. Буглай поломавшись для форсу, согласился его отвести от абадзехских жилищ, но лишь ценой собственного освобождения… Старейшины пообещали ему это и он был отпущен под их слово. За неделю, колдуя и указывая жителям аулов, что нужно делать, казак остановил бушующий толи сап, то ли мыт. Уйдя же восвояси, он, однако, не раз еще, приходил на помощь черкесам и кабардинцам. Гукали его и к казакам и к оседлым иногородним. И пошла гулять буглаева слава и почет по горам и долинам… Дошла она и до черноморских станиц. Нередко станичные атаманы присылали подарки, пластунскому начальству, с нарочными, что бы на недельку другую заполучить знаменитого лекаря. Однако кому то из начальников, обделенных вниманием, не понравилось это куначество Буглая и его частые отлучки, в степи и на ту сторону Кубани во вражии становища, без стратегической надобности. По навету его подвели под трибунал за дезертирство, когда он в очередной раз врачевал кабардинских овец. Но приговор не привели в исполнение, так как у всех офицеров принимавших участие в судилище началось сильное расстройство желудка и помочь им смог только тот - же проштрафившейся Буглай. Кончилось все внезапным комиссованием пластуна - казарлюги, с отправкой в свою родовую станицу Уманскую, при особом указании неразглашения военно-стратегической тайны в отношении выздоравливающих отцов-командиров и с одновременным определением его воинской непригодности по возрасту…

Казалось, весь хутор пестовал всепоглащающего ведуна. И хоть стоял Васильев пост, ни один кабаний окорок и бараний задок ушли, за короткое время, в его утробу. Даже щирые богомольцы - старики и те решили не мешать, именно таким образом, поднимать жеребчика на ноги… Благо зимой особых работ и занятий у казаков не было. Так что, можно сказать, всем хутором и поднимали. А уж, с какой охотой каждый взрослый казак старался принять посильное участие в борьбе за жизнь жеребенка – не описать словами. Они охотно несли различной вмещаемости пляшки и склянки с мутноватой и как слеза прозрачной жидкостью к старой кошаре. Однако памятуя о Великом посте, старались не оскоромясь прихватить из кадушек кавунчиков, огурчиков или помадорчиков с мочеными яблочками и с капустной пылюсткою. Иногда правда особо забывчивые приносили и шматочки сала или окорока. Все шло на общий стол.
В кошаре буйствовала иная жизнь и действовали, какие – то, неведомые ранее законы, напоминавшие, как казалось казакам, «Сичеву старовыну», расказаную им еще по малолетству их дедами. Здесь в кругу таких же, недавно скучавщих по хатам, старых рубак и лошадников, каждый, кто носил усы или бороду, наслаждались, вперемешку с байками и анекдотами, дымком резаного свежего табачка под чарочку – другую и чудодейственным мастерством легендарного лекаря. Удивляли их и казаки-парубки, варившие по указаниям Буглая, для поднимающегося выздоравливающего лошадёнка, пойло из отрубей и сыровотки с какими то добавками вкусно пахнущих порошков.
Начались погожие деньки, Уже выпал снежок и небольшие морозцы все таки сковали жирную грязевую кашу. Слава, об образовавшейся «сичи» на кошаре, облетела всё мужское население хутора, и каким то образом, минула мимо ущей постоянно занятой прекрасной половины. Мужчины показно-старательно без спешки и на совесть творили свои буденные дела на базах. А коль не было особой надобности в их присутствии пред очима занятых хозяек , то есть чтобы избежать сонливой лености на виду у своих баб, казаки потихоньку шли к кошаре. Малолетки и парубки после уроков в школе, устроенной в соседней Куликовке в доме богатого казака Игната Дубины, и управившись с домашними текущими заботами, возложенными на них мамками и батьками, тоже собираясь ватагами бежали к кошаре. И там уже с удовольствием перенимали навыки владения нагайками и батогами, шашками и кинжалами, которые, один лучше другого, показывали их раскрасневшиеся и чудным образом всеобще подобревшие отцы, дядья и старшие братья. Показушки- шэрмованья творились тут же вокруг жердяных изгородей и турлучных плетней кошары. Такого братэрства товарищества и всепоглощающего единения казаков всех возрастов, давно не помнили ни седовласые третьеочередники, ни деды прищкандылявшие на сие стихийное сборище. Казалось, что жеребчик объединил изнывающие от зимней тоски души хуторцов в единую команду, коей, старыми батьками, сразу же было дадено название «Вольница»
Утихало буйство лишь с сумерками под гудение набатного колокола призывающего на вечернюю службу. А на следующий день все, кому позволяло время, и у кого не было текущих домашних забот на базу или в отъезде, охотно вновь шли скоротать время и позубоскалить на стихийно возникающие каждодневные сборища, походя сбрехав своим вечно занятым бабам, что идут перекинуться в «ишака» к куму или к свату. Так и жила тайной жизнью неприметная летняя кошара Макара Лукича, где в турлучном и обмазанном глиной маточном катухе, поселилась веселая хуторская гулебщина.
Периодически дед готовил большими порциями микстуру, из приносимой казаками горилки, пороха высыпанного из патронов и каких - то одному ему ведомых трав. Поочередно потчуя ею, в малых порциях, и стригунка, и молодых казаков - лекарей, и не забывая при этом щедрую толику наливать и себе. Бывалые, рэпаные вояки-хуторцы, с какой то жгучей любовью и удовольствием возились с Вьюном. Заворачивали стригунка в шерстяные тряпки и шали, поверх щедро намазанной горячей каши из отрубей смешанных с толченными голубиными гнездами, медом и горчицей. Укрывали своими же бурками и кужухами. Под еле слышный молитвенный шепот ведуна они запаливали святые свечи, принесенные ими из церкви и при этом не забывали пропустить с Буглаем по очередной усиленной дозе приготовленной микстуры, дабы вывести из организма летающую повсюду «заразу».

Наконец дошло дело и до скандалов… Мамки, тетки и бабки, недосчитавшись в сундуках, с поношенным рямтьем, своих побитых молью шалей и вязаных платков, любовно переложенных табачными листьями, чтоб моль их до конца не съела, подняли вой и начали свое бабье следствие. Они без труда установили, что, ихнее «драгоценное рваньё» утащено казачатами из родных хат в клятую кошару, а иссякающие бездонные рождественские реки свежевыгнаной «божей слезы», успешно превращены их сужеными и чудо – лекарем в микстуру. Вооружившись коромыслами и рогачами, бабы лавой пошли на кошару во всекрушащей психической, по их понятиям, атаке.
Благо, повстречавшийся им батюшка Михаил, с его слов, по чудесному благоволению Творца, оказавшемуся на полпути от кошары, нетвердо бредушим к хутору, по подтаявшей дорожке в сопровождении длиннобудылого краснолицего дьячка, пояснил им любезным:
— Сие что сотворилося у хуторе, есмь ни что иное, яко провидение Господне, и испытание ниспосланное в дни Поста Великаго на дщерей Его любящих, а Чудо возникше на небеси, вам, мои ягницы заблудшие, яко вразумление Его.
И в подтверждении своих слов, святой отец, указал на одинокие плывущие клубы серо-желтого дыма, с равными промежутками поднимающимися над крышей кошары и переодически закрывающее и без того холодное зимнее солнце.
Бабы были раздавлены увиденным «чудом», атака захлебнулась и они, попадав середь поля на колени, начали креститься под унылое гундосое пение периодически икающего дьячка. Затем горемычные вразброд поплелись каждая к своей хате.
Где ж им было ведать, что собравшееся почти половинное население хутора, носящее папахи и шаровары, в дозволенной возрастной категории напрбовавшись заразоразгоняющей микстуры Буглая, не ведая о сорванной атаке «неприятеля», на тот самый момент демонстрировали малолеткам и парубкам как подавать сигналы «сполоха» при помощи подожженного мусора и тряпья переодически накрываемого буркой.
К Рождеству в сторону Лукичевой кошары была протоптана плотная широченькая дорожка, и не удивительно, что все хуторские хлопчинята и парубки собирались там и обсуждали предстоящие колядки и щедрувания. Естественно, единогласно, как несомненных героев, на роль «мехоноши» и «бэрэзы» избрали Гришуху и Архипку.
В святки, с их разгульными времяпровождениями с постоянными наездами гостей, а то и просто с походами по хаткам, праздничными выездами в станицу на ярмарки и прочие увеселения, казакам, признавшимся всепрощающим жиночкам, о своей слабинке в пост и о похождениях на кошару, уже не было надобности таскаться на свою маленькую тайную «Сичь».
Перед самым Рождеством, Лукич отвозил в «берлогу» уставшего от своих благих деяний деда Буглая. Тот сидел в санях в огромных, подбитых кабаньей шкурой шерстью наружу, валенках – опорках, с полными мешками разной снеди, и булькающей бутылью незамерзающего зелья, в виде сэкономленной им микстуры. Хотя он щедро отлил её в четвертную пляшку, «на всякий случай», для Мартына Лукича, ему её досталось ещё предостаточно.
После шумливых колядок и шедруваний, «вольница» потихоньку растаяла. Занесло сугробами натоптаную дорогу, и только рыжеватая стежка указывала на то, что там еще теплится жизнь…
А на Крещение Господне, Гришуха и Архипка первый раз завели резвого стригунка на баз Лукича. Умыв его свяченой водичкой, уже веселый, хлебнувший буглаевского зелья, Мартын Лукичь заметил, что стригунок старается лизнуть его в губы.
— Ты дывысь, ны як микстуру чуе, паразит, — расхохотался старый казак, а за ним следом залились в хохоте, хватаясь за бока и щёки, все высыпавшие на баз домочадцы и гости.

ст. Уманская
ноябрь 2015 г.
Абы б и мы б щей булы б, бо писля нас нэ будэ й вас.
Аватара пользователя
ЕСАУЛ
 
Сообщения: 60
Зарегистрирован: Пн янв 17, 2011 12:27 am
Откуда: хутор Куликовский Уманьского куриня
Национальность: козак
Откуда родом: ст.Уманская хутор Куликовский земли ККВ
Мой адрес в одноклассниках: https://ok.ru/feed

Re: СТИХИ НА БАЛАЧКЕ

Сообщение ЕСАУЛ » Чт янв 11, 2018 4:17 pm

МИТЬКИНЫ ВЕЧЕРА

Лях Андрей


…Ох, и любил Митька эти вечера. Бывало, сиживал подолгу на некрашеных певучих ступеньках родной хаты и слушал, слушал, слушал….
Ступеньки эти мамка Митьки, загодя, ещё по светлому, мыла и проскрёбывала небольшим обрубком старой косы, а затем натирала свежесорванным степовым разнотравьем, добытым сестрой Таисьей на задах за огородами, уходившими в бескрайнюю вольную степь. Дурманяще – медовый с горечью духмян, исходящий от ещё влажных ступенек, переплетался с дымком самосада тлеющего в огромной цигарке скрученной заскорузлыми пальцами деда Митрия, в честь которого он и был назван при крещении 7 лет назад.
Иногда Митька приоткрывал дверь и тогда к этому запаху подмешивался сладковато - приторный дух разогретой вощины, идущий от запаленных бабкой свечей в святом углу. В нем она творила молитвы, ежедневно поминая каких-то неизвестных Митькиному уху: Ахванасиев, Михаилов, Сэмэнов, Явдокымов, Лукэрий и прочих человеков. Они со слов бабки Серафимы Кузьминичны, хоть и значились убитыми или умершими, но почему-то вечно невидимо сновали по всей хате и хозяйновали на базу. И куда бы Митька не напрвил свои замызнаные босые ступни, следили за ним и ехидно наушничали бабушке обо всем, что бы он не утворил.
До сих пор для Митьки так и осталось загадкой, как в полутьме они смогли узреть что он, предварительно зачинив двери и занавесив кухваенкой окошко в стряпушне, скомкав и убрав в сторону материну зависку, накинутую на медный тазок с каунячим медом, ложкой сгребал сверху подстывший нарды̀к и облизывал её сам и при этом, не забывая про верного своего спутника, шелудивого пса Кадыка. Так же он, иногда потирая мягкую часть тела, в недоумении размышлял: Как эти «всевидящие» смогли дознаться, что именно он отрезал у дядькиного нового хромового ботика язык для своего нового пряща?.. Ведь как он не спирал это злодейство на батьку, деда или сестёр Дашку, Варьку и Тайку, эти «вездесущие» всё равно нашептали бабке Серафиме на ухо, и как казалось Митьке в тот момент, они явно ещё при этом тыкали в него пальцами…
Он почесал зазудевшее «место» и вдохнув носом и ртом чудного аромата прислушался:

– Помяны, Господи, души усопших раб Твоих. Упокой, Господи, отрокив –младэнцив. Помяны, Господи, православных воинов…– тихонько пела бабушка, а мамин голос, чуть погромче, перечислял всех тех о ком Митька только что вспоминал с содраганием.

…– Ахванасия, Кузьму, Юхима, Стэпана, Сэмэна, Явдокыма….Хрыстыну, Акулыну, Лукэрию …

– Ще тильке почалы, –подумал Митька и прикрыл двери,

Он опять вдохнул и потянулся и при этом, негромко чихнув, поглядел на деда. Тот, опустив на грудь лысоватую седую голову и сложив, на вищневом струганном цэпке, крест накрест кисти рук увитыми выделяющимися венами с узловатыми длинными пальцами, в которых дымилась дотлевающий чинарик, сидел на накренившейся лавченке, притулённой к свежепобеленой, перед Святой Троицей, стене хаты.
Старик, тоже взглянув ласково на внука, насмешливо спросил:

– Шо, козак, вид тютюну вчадив?

– Та не-е-е, комарь в носи танцюе, – смешком ответил Митька.

–Хиба цэ комари? Колысь буллы ось такэзьни, бувало хату складэм, так воны за ничь саман увэсь порастягують и доли покыдають, – оживился старик тронутый вниманием внука и весело засмеявшись, продолжил, – а було на вэчэрныцях дивчатам юбкы на голову пиднималы, а хлопьцям шапкы знималы.

Митька, смешливо хмыкнув в кулачок, представив хуторских девчат с задратыми юбками и спидныцями, после чего покраснев, опустил глаза, стушевавшись от собственного видения. Желая поддержать разговор, он, обращаясь к старому спросил:

– А чого вы, дидусь, вэчэрять з намы нэ сидаетэ? Мамка сёдни картоплю з цибулей на олии насмажила, та коржи-складани напэкла, а бабаня помадорив насбырала, ужэ и у нас пийшлы пэрши.

– Пройшло тэ врэмя, унучок, як я таку йижу ковтав, зараз вона мини нэ лизэ. Бувало кабана в трёх с братамы за вэчор зьидалы та горилкы два видра, та галушкы з кадушки….

Дед Митрий опять перевел разговор в щутейное русло и прищурив подслеповатые глаза усмехнулся в кудлатую белую нечесаную бороду. Митька, вытаращив глаза, представил огромного кабана и тех огромных братьев деда, вместе с ним сидящих вокруг оного с кружками и ножами, выхватывающих с кадушки жирные галушки, вместе с тем весело поющими песни…Он зажмурился и видение исчезло. Дед замолчал и опять опустил голову.
Митька, пораздумав, припомнил, что дед и вправду давно уже не садился за общий стол. Ему, почему-то, бабка готовила еду в отдельном маленьком чавуне, и кормила старика прямо в пристроенной сбоку хаты стряпушне. Иногда Митьке было жаль деда, и он обедал вместе с ним, смачно хлебая варево из его глиняной чеплашки. Однако это не мешало ему через небольшой промежуток времени сидеть и за общим столом, где вся семья, не мешая друг-другу, начиная череду с Митькиного отца Фёдора и дядьки Петра, принимала пищу. Домочадцы, поочерёдно набирая в деревянные ложки из большой глиняной миски приготовленную снедь, не спеша отправляли её в рот.
Правда, по праздникам, Дед Митрий, в трохи побитой молью черкеске из доброго сукна темно серого цвета при наградах, сидел во главе праздничного стола прямо под иконами. В таких случаях, Митька, широко раззявив рот, сравнивал его с изображенным на иконе Святым Мыколой, стоящим рядом с другими ликами Святых в углу хаты на полочке в цветах и рушниках, любезно вышитыми мамой и бабушкой. А так как дед был ему все-таки давно знаком, то он всегда сравнения свои завершал в пользу деда Митрия. Правда малец никогда про это ни кому больше не говаривал, так как один раз, за такие озвученные сравнения, получил от того же деда не бо́льный но обидный удар облизанной, дедом же, деревянной ложкой.
Митька потрогал когда-то пострадавший лоб и снова прислушался. Вокруг хаты уже вовсю гудели резким тягучим скрежетком цвиркуны, и словно вторя им, с берега поросшей камышом речушки, заводили с придыханием свой вечерний переклик лягушки. Гуднул одиноко колокол, на хуторской церквушке, возвещая, что дьякон закончил читать вечернюю. Вот вдалеке гундосо прохохотал худудуд . Запоздало замычала чья то корова, подгукивая припозднившуюся с дойкой хозяйку.

– Дай пройты, – скорее почувствовал, чем услышал, Митька, негромкий голос старшей сестры Таисьи, добавившей при сем унизительно трескучий шалабан во всё тот же многострадальный лоб. Она бы влупила и второй рукой, но слава всем Святым, в ней она держала теплый пахнущий парным молоком подойник, бережно укутанный по краю ее-же платочком – косынкой.

–Та иды вжэ, – плаксиво нявкнул Митяй трохи отстранившись в сторонку. – Выкормыла мамка дылду, – уже более дружелюбно прибавил брат, глядя в след проплывшей лёгкой поступью сестре.

Дед, вскинув голову, тоже проводил внучку добрым взглядом и добавил:
– Занэвистылась, ластивко, ой хочь бы дожиты до высилля.

–Та вона ны хоче ще, насадыла яких то дыковыних гарбузив и кохается з нымы на городи. Каже, на Покрова воны ии дужэ прыгодятьця. На вэчэрныци ны ходэ, и хлопцив лякаетця якычко скаженных, мабудь вона у нас ду… – вступил в диалог Митька, ехидно докладывая деду, что творится с сестрой и её душой. Но поперхнулся на половине слова, услышав сзади скрип дверей.

– Молочка, дидуся, хочитэ, с пид Мартуси, я ии вжэ добрэ раздо́яла, такэ вкуснэ, и мэдом пахнэ.

В дверях стояла Тая в накинутой поверх кохтыны бабушкиной клечатой шали. Красивая и статная, с тяжёлой пшеничной косой, переброшенной через плечо мирно возлежащей на не по девичьи высокой большой груди. Запах молока и сена исходил от её пышущего спелостью тела. Улыбаясь вишнёвыми припухлыми губами, она держала небольшой глэчик с процеженным через марлю парным молоком от недавно отелившейся молодой коровы. Дед Митрий подскочил и с явным удовлетворением от оказанного внимания, радостно заговорил с внучкой.
– Та выпью, Таичко, выпью, дитятко, тилькэ у кружци вынэсы, будь ласка. Та цёму шыбэнныку тэж дай, ныхай посмакуе, можэ скорише выростэ та выстыгнэ жэнытысь, щёб и в нёго на свайби погулять було б диду.

– Я жэнытысь ны буду, я на вийну пиду и охвицером стану, так шо дедушко ще поживэш, – молвил Митька, принимая из рук сестры неполный глиняный сосуд из которого она добрую толику отплеснула деду в прихваченную ранее бронзовую кружку, привезенную им по молодости ещё из турецкого походу.

Дед пил, причмокивая и фыркая в бороду, подражая ему, Митька так же степенно пытался кряхтеть и чмокать, но у него больше было похоже на простое пускание молочных бульб. Дед допил и вытряхнул капли молока на землю, отдал кружку Таисьи. Вторя ему, малец «домучив» содержимое глэчика, демонстративно - нарочито перевернул посуду вверх донышком и затем так же протянул его сестре. Забрав утварь, девушка неслышно исчезла в одвирках и прикрыла за собой дверь.
Смерклось, всё гуще скрежетали в траве цвиркуны, начали нехитрый перелай дворовые собаки. Где то по-над речкой на дамбе, прячась под старыми вербами, захлёбываясь повела разговор гармонь. Звонкий смех девчат перемеживаясь с резким роготом подгулявших парней, придавали озорно-зазывающий колорит начинавшихся вечерних гуляний казачьей молодёжи. Глухо простучав копытами, прошло с пяток верховых лошадей, и откуда-то из далека донеслось призывное ржание, чьей то кобылы. Девчачье пение с одновременным смехом и подвизгиванием будоражило сознание пробиравшимся к вечерницам парубков…

Митьку ничего это не будоражило. Он посмотрел на посапывающего деда, который уже склонил голову на сложенные руки. И вновь ушел в свои детские думки.
Батянька его, почему то не молился перед иконами. Нельзя сказать что он не обращал на них внимания. Иногда он запаливал серными спичками погасшую лампадку. Крестился на образа когда приходил домой после долгой отлучки, или недолго стоял перед ними, когда куда -то уезжал. Бывало, занавешивал их поздним вечером, когда все расходились спать по своим кроватям.

Молились у иконостаса в основном женщины, приучали и Митьку, а он не оказывался. Но почему-то не мог запомнить, ни одной молитвы и на требования бабушки повторять за ней слова молитв и песен, нес такую чушь что, в конце концов, всем стало лучше, когда Митька вечерами сидел на ступеньках рядом с дедом.
Правда, не всегда ему «везло». Набедокурив в лёгкую, и не отхватив телесного наказания, его отдавали в руки правосудия маме Ирине или тетке Ганне, являющейся женой дяди Петра, и ещё по неведомым Митьке обстоятельствам, она считалась его второй мамкой, то есть крёстной.
Обычно по праздникам она и водила его, взяв за руку, как малого, в хуторскую церкву. И там постоянно поправляя его, и тыкая своими пальцами ему в лицо и пузо, учила как следует молиться Богу. Митька абсолютно не понимал какая разница левой или правой рукой он накладывает Святое знамение на себя, но присмотревшись, сообразил что тетка Ганна в чем то права. Потому, как и краснолицый батюшка и длинный, как батих, дьячок, да и все казаки - прихожане и даже сестры Тая с двоюродными сестрами Дашей и Варей, тоже крестились правой рукой. Объяснений он не помнил, хотя ему и втолковывали каноны. А переспрашивать ему всё было недосуг, хотя засыпая в кровати, он давал себе обещание, что назавтра обязательно спросит.
Так вот именно тетка, а иногда мама, по наущению бабки и её «всевидящего конвоя», ставили его перед иконами и заставляли просить у Бога и всех Святых прощения за совершенный грех.
Мучениям Митки не было предела…. Мало того что во время экзекуции тетка или мать громко читали молитвы и заставляли их произносить и его, но она еще, видимо не торопясь ни куда, заставляла все повторять сначала. Митька пытался хитрить и специально коверкал слова, надеясь на Божью помощь, что его как всегда выгонят на крыльцо, а там, на баз и на волю к речке, ловить лягунов и истязать их соломиною. Но видимо и Бог был на их стороне, потому как хитрость сия быстро исчезала путем подсыпания под Митькины колени гороха и мелкой квасоли. Странно, что батяня одобрял их действа, и дядя тоже. И что самое непонятное дед, друг- соратник, про горох этот, сам ехидно подсказывал этим истязателям. Потом им надоедало его воспитывать или появлялось, какое либо, дело, причем у всех и сразу. Видимо Бог принимал Митькину сторону, и его выгоняли из хаты. Однако, не забыв приказать, что - либо сделать по хозяйству или помогать кому - либо из домашних. Впрочем, длилось это всегда недолго и его прогоняли проч.
Дед никогда не молился с «бабами» как он их называл. Но Митька ведал, что дед верит в Бога и сильно, потому как не единожды видел что тот, нечасто, но достаточно последовательно уходил на конюшню «до конэй», и там откуда-то из ему только ведомого места вытягивал свёрток с иконой и фотографиями. Затем подолгу, молча, смотрел на них, разложив перед иконой так же размещенной на старом потресканом пеньке акации. Смотрел и плакал, сильно всхлипывая и обильно заливаясь слезами, беря очередную фотографию, все-таки крестился, и молвил только: «Спасы и помылуй Господи, душу раба Твого…». Митька, бывало, подкрадывался сзади, но хорошо рассмотреть, кто изображен на карточках так и не смог.
Однажды он спросил у деда Митрия об этих людях, на что он ответил:
– Прыйдэ врэмя и ты пизнаешь про их всэ, а як пиду и я до Бога то ты будэшь молытысь и за мэнэ и за их разом.

Хоть Митьке и не хотелось так же сидеть возле пенька и плакать, но он искренне знал, что не подведет деда и молиться будет обязательно, ну может правда по-своему.

P\S

– Товарищь старший лейтенант, «гансы» защевелились и начинают выдвигаться в обход позиций соседа…

Митька, молча, смотрел на вынутые из планшета старые пожелтевшие фотографии казаков, павших однополчан своего деда. Посмотрел в глаза своему отцу, затем дядьке Петру. Наконец остановил взгляд на фотографии своего деда, сделанной по Митькиной просьбе на его свадьбе в 29 году. Было тогда деду 96 лет. А через восемь дней дед Митрий Юхимович Бекет отошел к Господу, с именем Которого он ходил в бой, с молитвой к Которому он хоронил своих боевых товарищей. Облысевший с выпавшей редкой бородой дед уже не был похож на Святого Николая Угодника. Но глаза и та светлая благодать, которая была заложена в его дедушке до самой кончины, полностью соответствовала характеру присущему святому заступнику и утешителю казачьих душ. Сестра Тая и мама Митьки с её мужем Ермолаем и досматривали деда до самой его смерти… Жаль не было на свадьбе, ни бабушки ни крёстной тетки Ганы, ни отца ни дядьки Петра, они сгинули все в годы лихолетья…

–Товарищь старший лейтенант, Дмитрий Фёдорыч, немци, кажу, движения начали непонятные…

–Чую… Коня давай!

Вестовой исчез, во входном проеме. Митька неспешно собрал в стопку фотографии, напоследок, молча, посмотрел в глаза деду, раскрыл партбилет и вложил в него карточки. Заученным коротким движением поместил всё в планшет, но через секунду вынул и переложил в левый карман гимнастерки под ордена и медали. Посмотрел на плакат призывающий отомстить за легендарного комкора генерала Доватора, кем-то пришпиленного к бревенчатым сырым стенам. Затем как всегда, перед любым делом, перекрестился, прочитав привычно короткую бабушкину молитву, поименно вспомнил её «вездесущих и всевидящих», помня , что они сейчас смотрят на него. Привычным движением перекинул ППШ через шею, поправил батину шашку, набросил бурку и выглянув в проем блиндажа шагнул в бессмертие...

Станица Уманская
25. 01.2016 г.
Абы б и мы б щей булы б, бо писля нас нэ будэ й вас.
Аватара пользователя
ЕСАУЛ
 
Сообщения: 60
Зарегистрирован: Пн янв 17, 2011 12:27 am
Откуда: хутор Куликовский Уманьского куриня
Национальность: козак
Откуда родом: ст.Уманская хутор Куликовский земли ККВ
Мой адрес в одноклассниках: https://ok.ru/feed

Re: СТИХИ НА БАЛАЧКЕ

Сообщение ЕСАУЛ » Чт янв 11, 2018 4:49 pm

ВОЗВРАЩЕНИЕ
Лях Андрей


I

— Станция Кысляковка… Гражданы, выходымо… Кысляковка… Поизд стоятымэ дэсять мынут…

Прохор вздрогнул и открыл глаза. Машинально зашарил вокруг себя по деревянному отшлифованному до блеска лежаку нижнего яруса. Рядом ни кого уже не было. Отерпшая, словно ставшая деревянной рука не слушалась и тщетно пыталась ухватить связанные как переметные сумки две замызганные торбы, сшитые из домотканой грубой ряднины. Глянув в забитый суетливыми людьми проход вагона, Прохор второй рукой потеребил бесчувственные пальцы, пока не ощутил покалывание под ногтями и прилив пульсирующей горячей крови в омертвевших фалангах. Достав кисет, свернул самокрутку. Затем послюнявив ее, сжал, обветренными с потрескавшимися заедами по уголкам, губами:

— Собака! — негромко промолвил Прохор. Чиркнув серниками, глубоко затянулся клубом желтовато сизого густого дыма, — Гныдота пьяна… Просыв ж ёго штовхнуть завжды.

В проходе поредело. Прохор, об ноготь притушил цигарку и торопливо засунул окурок за повытертый, с залысинами по краям, околыш некогда богатой курпеевой папахи. Легко подхватив ожившей рукой, полупустые торбы и громко стуча коваными каблуками, он прошел в заплеванный грязный тамбур. Рыжий заспанный, то ли проводник, то ли кондуктор, разя перегаром, безразлично кивал и натянуто улыбался лакейским оскалом, сходящим пассажирам. Прохор, плюнув ему под ноги, одарив злым поглядом, не касаясь спущенных чугунных ступенек, спрыгнул на утоптанную пропитанную креолином землю. Вытирая запачканную о поручень ладонь полой черкески, он обернулся, чтобы выматюгаться, но глянув на ноги кондуктора, который торопливо затирал плевок старым порепаным чувяком обутым прямо на голые отдающие синевой ступни, покрытые редкой рыжей щетиной, торчащих из «подстреляных» черных затасканных форменных брюк, сдержался. Прилив веселости заглушил злобу, и Прохор небрежно бросив кутавшемуся в бушлат «должностному лицу»: — Ну, бувай! — перекинул через плечо поклажу и резво зашагал к зданию зашарпанной облупленой неухоженной станции.

Солнышко уже выглядывало над кронами деревьев и по весеннему сладко припекало. На отсыпанном щебнем, в вперемешку с мусором, перроне, разноголосо кипела жизнь:

— Пирижкы с квасолею та с пытрипкою, бырить люды покы ще горячи…
— Таранька нэ солона, з икрою, жирна — аж тэче, наскризь свитыця…
— Насинья гарбузянэ та сояшне цёгогодняшнэ…
— Сам ты прилый…
— Тю-ю дур-р-ра бульката…
— А ось и на похмильля цила чэтвэрть зильля, кому чарочку нэ вэлычку на закуску щей и яечко, а хто визме два стаканчика – тому й сальця з молодого кабанчика…

Прохор остановился и сглотнув подступившую слюну ощутив нестерпимый голод. Достав из папахи недокуренный окурок, экономя серники он подкурил его у пускающего дым стоящего с костылем поодаль, одноногого подвыпившего улыбающегося солдата с георгиевской медалью на распахнутой грязной шинели.

— Какого полку, служивый? — бесхитростно спросил солдат.
— 2-й Уманьскый по сполоху пийшов, а потим поносыло…
— Главное целай, а меня ваши зелёные казачки располовинькали, — солдат незлобно гоготнув, закашлялся и сплюнул. — Под Тихорецкой шлялси… Куды направляишси то?
— Щастя бильшего шукать.
— Смотри не растеряй сваво. — солдат вновь оскалился и добродушно проводил взглядом Прохора.

Избавив хозяина от шумного дразнящего запахами перрона, ноги послушно понесли Прохора ведомыми с детства дорожками.

II

Возле бывшей конторы купца Тришкевича, напротив кирпичной бакалейной лавки, на которой теперь красовалась корявая вывеска «Скабяныи тавары и разнае» изготовленная местным умельцем, среди гор мусора, стояли шесть – семь подвод, груженных новыми дубовыми бочками, ящиками с гвоздями и скобами, мешками и прочей дребеденью. Возницы, большинством своим преклонного возраста, по-видимому из казаков, дожидались своей очереди на разгрузку. Они, разложив на одной из бочек, поставленных «на попа», нехитрую снедь, неспешно жуя, поочередно прикладываясь к горлышку баклаги, покрякивая и вытирая рот рукавами бешметов и чекменей, при этом вели негромкую беседу. Два иногородних возницы и молодой кашляющий небритый солдат в самодельной куртке из старой с обрезанными полами шинельки, сидели отдельно и тоже поглощали свои домашние подорожные припасы.
Прохор подошел к старым казакам и кивнув поздоровался.

— Доброго здоровьячка вам дядичкы, прыятних вам закусок та шидрои пидлывочкы.

Бегло осмотрев его с ног до головы и обратив внимание: на поношенную подлатанную черкеску, перетянутую потертым, но с богатым набором серебряным кавказским пояском, с торчащими в полупустых газырницах головками потускневших кабардинских газырей, вылинявший шелковый бешмет, высокие крепкие казачьи сапоги, возницы почти хором ответили на приветствие.

— И тоби, сынок, хай Господь дасть здоровья, сидай до столу не стий як тополя у поли.

Прищурив глаза, ласково посмехиваясь в усы и похлопывая по дну перевернутой бочки, деды жестами предлагали разделить с ними трапезу.
Прохор, не дожидаясь повторного приглашения, снял папаху, перекрестился и присел на пододвинутый кем - то старый но еще крепкий ящик.
Пожилые станичники, одобрительно загудев, подали ему шмат хлеба с уложенными на него кусочками розоватого с толстой прослойкой сала. Молча указав на, порезанные вдоль, зимние бочковые огурцы и помятые перекисшие помидоры, с интересом стали наблюдать, как пришлый охотно уплетает поданное угощение. Прохор, понимая, что от него ждут некоторого пояснения его неожиданного появления, и в то же время, осознавая, что не может оторваться от пищи, благодарно смотрел им в глаза и поспешно пытался проглотить пережеванное. Продавив в себя еду, и запив холодным резким квасом из баклаги, он, отдышавшись, еще раз поблагодарил новых знакомцев и представился:

— Прохор я, Андрия Кутьнёго сын старший, той шо з Билого хутира Уманьского куриня. Отмантулыв на клятои вийни, одлэжав у гошпытали та оцэ й брэду до батька з мамкою. А бильш и никуды…
— Цэ крывого Андрия, шо биля грэбли живэ?
— Ни-и, то дядько мий троюридный, вин Мыхайловыч, пасичник . А мий батько шорнык, Сергия - Рэпаного сын, той шо чоботы колысь то шив.
— А-а-а, чеботы твого дида идоси надиваю по празныкам, додильный був чобитнык. А жинячи яки чобиточки тай гуцулочкы робыв, и жинци моей и нывисткам… Було-о…

Возчики оживились и, перебивая друг друга стали вспоминать, кто каких сапожников и скорняков знал…
Нахваливая каждый своих знакомых и выставляя вперед ноги взутые в чувяки, сапоги и постолы. Казалось, что им до Прохора, уже, не было ни какого дела. Они кричали друг на друга, и стремились схватиться навкулачки, хватая близстоящего собеседника за шиворот, и в то же время, тыкая, то пальцем, то рукоятью батога друг-другу в лицо не преступали черту дозволенности в этом всеобщем споре…
Прошка же насытившись, сидел, упершись спиной в бочку-стол и смакуя квашеное забродившее яблоко, усмехаясь про себя думал: «Слава Богу, ось я и дома!»
Спорщики так же быстро и угомонились, как и завелись, и опять степенно оглаживая всклоченные бороды и усы стали интересоваться, где и как воевалось Прохору и под чьим командованием состоял, заразом рассказывали и о своих сыновьях, и о живых и о згинувших на фронтах мировой и гражданской воин. Походя, означили что, первый разгрузившийся, из тех, кому по пути, возьмется доставить до дому служивого и пораненного казака.
Ждать пришлось недолго. Седой сухонький дедуся с хутора «Вишневая балка» приписанного к Уманскому округу, назвавшийся Тимофеем Ивановичем разгрузился скорее всех. Накидав в подводу, добытой из валяющихся повсюду ящиков, длинной как лапша, стружки, пояснил, что довезет служивого до хутора «Куликова балка», а там ему напрямую, манивцями через бугор рукой подать до отцовского подворья. Прохор прилег на импровизированную «перину» и покусывая зубами стебелёк прошлогоднего цикория, или по простому «Пэтрива батиха», ушел в раздумье.

III

Когда это произошло… Когда в Прошкину голову забрели эти предательские мысли о том, что: «Иногородние теперь наши братья и что у нас с ними общая доля. Ведь говорили ж нам батьки наши и старики, что страшнее нету для казака, чем братание с пришлыми… Да-а, политика, итить её мать нехай!. А всё Яшка Лемех, стервец, красуясь в новенькой гимнастерке, вместо бешмета, утянутой наборным ремешком с подвешенным кинжалом, гавкал:
— Зараз и у Раду поизбыралы и иногородьних и черкэсив, нам с нымы тэпэрычко едыным шляхом ходыты прыйдэця, а вы браты, як сычи на гимни сыдытэ и вочамы лупаетэ.Тилькэ нэ розумни, та старорэжимни елемэнты, зараз нэ бачуть шо старовына пийшла гэть. А шо батькы, шо батькы? Батькы из цэрквы нэ вылазють, молютьця шоб зэмлю инша людына нэ захопыла. А нащо вона им? А хто ии зараз обробляты будэ? Сынив ихних побыло на вийни за царёвэ пузо. Шо? Ныхай паруе, або бурьянамы визьмэця? Захисту трэба? Розумийтэ дурни, нам ны потрибнэ ны чие захистнычество, мы сами булы всим захистом. Шо нам та Росияньскса допомога, хто кому допоможэ, мы им, чи воны нам?… Нагада нам здалася и клята наказна атаманьщина? Тылови крысы старшина та охвицирьё чэрэз губу плюе на наши головы. Проминаты с бл*дьмы на новому мости в Катэрынодари совэршають А мы раком турэчину вывэртаемо та папахы згынувших зэмлякив та ихни ладанкы з мидалюкамы в торбы складаемо, шоб хочь их пид батькови иконы в ридных хатах покласты, та мамкы с жинкамы коло ных моглы свичькы запалыть… Сами будэмо житы. Бэз клятой вонючои России. Он на Дону браты, тэж такэчки думають…Сами соби и атаманив выбэрэм, а иногородьним, тим шо лямку з намы бокы - обыбокы тягнуть с покон вику, та солдатам вошив з нами рахувавшим в окопах – могылах, зэмлю тэж дамо. Командирам нашим, тим шо пулям нэ кланялыся та на басурманив наши лавы водылы, тэж почёт та слава по станыцям будэ спиватысь… А з остальнымы прыхлёбатылямы та с жидамы разбэрэмось… Всих в расход… До одьнёго.

И ведь поверили ж иуде, и сами иудами стали, Господь спросит, ой спросит… Предупреждал сотник Нэбрыйижа, что нельзя казакам от России отделяться, что свергая монархистов генералов и расстреливая образованных присягнувших Керенскому офицеров, поверив разнокалиберным кликушам и краснобаям, заигрывая с иногородней большевистской шелухой, мы сами того не ведая ввергнем Черноморье и Закавказье в такой хаос и сечу, что сморкаться красной юшкой будут и наши праправнуки, если они еще народяться.

IV

Припекало, Прохор снял черкеску и засунув её в полупустую торбу подложил всё это под голову.

— И поясок знимы,- не оборачиваясь сказал возница и как будто он видел все затылком, добавил, — И старайсь нэ носыть их будэнно, бо крыла складэшь за цэ, соколык. — старик шмыгнул носом и высморкавшись запел себе в усы:

Стойить гора высокая,
Попид горою гай, гай, гай.
Зэлэный гай, густэсэнькый,
Ныначэ справди рай.

Пид гаем въеться ричэнька,
Як скло вода блыстыть, блыстыть.
Долыною широкою
Бог зна, куды бижыть.


Прохор понял, что старик ждет вопроса, но специально его не задавал, что бы, ни вспугнуть начинающийся разговор, которому, скорее всего, придется перейти в откровения. Иваныч перестал петь и промычав что-то невнятное в отношении лошадей медленно бредущих по степному шляху, действительно продолжил говорить :

— В Уманьской, по за ту вэсну, козакив богато пострылялы за сэрэбряни цацькы та шашкы з хынджяламы. Ны дывылысь на тэ шо воны командирамы буллы у червоних конармиях. Воныж, шыбэныкы скажэни, як тикэ попрыходылы з вийны, то сталы по гулькам якшатысь, та на выглядкы якись то ихни ходыть и фастать, як братив рубалы пид Билой Глыной та Егорлыкськой… Тфу-у соромно… А тим жидовынам та иногородьцям-рэпаным, шо в станыци посидалы, завыдкы горло пэрэхватылы и пийшла «камса» по хатам … У того шашку, чи бэбута доброго, у того «музер» наградный вид Пархомэнка, побачилы, а то и просто чоботы нови та скрыпучи, або папаху бухарьского суру, Просылы зразу, як бы подарункы нехай зроблють новой власти, а воны нэрозумни, «дулю з таком» им скрутылы, чи гузно показалы… Ну чэрэз тыждэнь и побралы их усих… И нэ дывылысь на тэ що воны у Будэнного эскадроны та брыгады водылы . Прыплэлы им якэсь заговорщицькэ обчиство тай одибрав цацкы, всих на бэлыбни ий пострылялы.

Старик перекрестился, и продолжил прерванную песню:

У затышку, край бэрэжка,
Дэ вьяжуця човны, човны.
Там тры вэрбы схылылыся,
Мов журяться воны.

-Вже пролитае литочко
Настануть холода, холода.
Обсыпыться з нас лыстячко
Тай понэсэ вода.

До вас жэж мои вэрбоньки
Щэй вэрнэться вэсна.
А молодисть, нэ вэрнэться
Нэ вэрнуться года.


Прохор потянулся, делано зевнул и начал ещё остервенелее жевать былинку. Откровенничать явно расхотелось. Старик разбередил и так проснувшуюся ранее совесть и теперь попутную злобу на себя самого. Пытаясь съязвить, Прошка, памятуя казачьи законы, обдумывал, как бы куснуть деда незаметнее, но что бы поддеть его нравоучительную позицию… Тимофей Иванович, нюхнув ветерку кашлянул и прервав песню вновь заговорил:

— Так шо сынку, сховай всэ и нэ дратуй чортив лысых, — дед сплюнул через левое плечо и перекрестился.
Прохор не выдержал и с ехидцей клюнул:
— А шо оцэ вас, дядичко, потянуло на старисть чумацькэ дило осваюваты. Чи дила якогось иньшого та по литам вашим нэ знайшлы бильшэ? Сыдилы б соби в хати або на лавци в садочку тай пташок райскых слухалы. Чи диты куска хлиба та мыску молока ны дадуть.

Старик съежился и обернулся через плечо, глянув зло на Прохора. Нависла гнетущая пауза, сильнее обозначился топот копыт, и скрип не смазанных колес подводы… Дед чуть громче продолжил песню:

Колысь було так вэсэло
На билом свити жыть, жыть, жыть,
А зараз мое сэрдэнько
И млие, и болыть.


Стойить гора высокая,
Зэлэный гай шумыть, шумыть.
Пташкы спивають голосно,
И ричэчка блыщыть.


Немного отмякнув, старик дребезжащим голосом проговорил:
— Вжэ ны нальють, ны молока ны горилкы…Удвох мы з бабкою осталысь з дорослих, а унукив восьмэро, старшому 12 лит а мэньшои 3 годочка як Матир Божя дозволыла ии на свит народытысь… Ото так хлопче… Як и нэ було у мэнэ трёх сынив тай дочкы.
— Тэж комсюкы побылы чи можэ били?
— Люды! - дед вздохнул и опустил голову, — Люды!

Кисти рук сжались в кулаки, до хруста до ломоты, до судороги. Гнев и стыд затуманили голову. Прохор хотел было подробнее распытать деда о том, кто именно и по какой причине, нанес старику такую страшную беду - обиду, но вовремя понял, что ничем не сможет помочь бедолаге, а сочувствие только ещё сильнее разбередит душу старого казака. Он с содроганием прогнал по своей памяти страшные эпизоды войны. Войны позорной и братоубийственной, участником которой он и был сам. А стоял он, как раз, за тех, о ком так с безысходной ненавистью упоминал этот седой попутчик, с разбитыми работой руками земляного цвета с узловатыми скрюченными пальцами.

Мелькнула мысль: « На батю походэ, такый жэж жылыстый та сгорблэнный. Живи воны, чи ни?» Прохор вздохнул и с горькою надеждой мысленно перекрестился, обратив взгляд к небу, затем стыдливо и как-то тоскливо стал молить Царицу небесную – великую заступницу Матерь Богородицу, чтобы подобная беда минула его хату и домочадцев.

— Трэба яктось з цим житы, — промолвил Прохор тихо и сам себе не веря, поперхнулся разжеванной травинкой.

Старик, казалось, его не услышал, а повторять сказанное казак не стал, вернее, понял, что не стоит повторять то, с чем он сам, внутренне, не был согласен.

Затянулось молчание. Прохор хотел уже обласкать деда и чем - то развеселить. Наконец, придумав какую фронтовую байку лучше сбрехать, повернулся через левое плечо к Иванычу, но сразу же осекся в своих помыслах. Тот, сидел, сгорбившись и плакал, беззвучно всхлипывая, вытирая мокрые глаза воротом пообтрепанной сорочки. Кони шли шажком, понуро опустив головы. Прелый запах прошлогоднего бурьяна щекотал ноздри.

— Люды… люды… Люды-человеки…

Андрей Лях
Ст. Уманская
Сентябрь 2016 г.
Абы б и мы б щей булы б, бо писля нас нэ будэ й вас.
Аватара пользователя
ЕСАУЛ
 
Сообщения: 60
Зарегистрирован: Пн янв 17, 2011 12:27 am
Откуда: хутор Куликовский Уманьского куриня
Национальность: козак
Откуда родом: ст.Уманская хутор Куликовский земли ККВ
Мой адрес в одноклассниках: https://ok.ru/feed

Re: СТИХИ И ПРОЗА НА БАЛАЧКЕ

Сообщение Андрей Рудик » Пт янв 12, 2018 1:09 pm

Яков Рудик, казак станицы Гривенской ККВ. Прага, конец 1920-х годов.
Вложения
Вольное казачество - Вiльне козацтво. Прага № 11.jpg
Вольное казачество - Вiльне козацтво. Прага № 10.jpg
Такэ дило там зробылось - у городи Сочи,
Нэ слухалы б мои вуха, нэ бачылы б вочи.
Аватара пользователя
Андрей Рудик
 
Сообщения: 2120
Зарегистрирован: Пн мар 21, 2011 6:48 pm
Национальность: КАЗАК
Откуда родом: Кубанское Казачье Войско ст.Неберджаевская

Пред.

Вернуться в Балачка

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ Яндекс.Метрика