Последнее на сайте

Новости

Православный календарь






Голод в станице Новодеревянковской.

Казачество в XX - XXI веке

Модератор: Поликарп

Голод в станице Новодеревянковской.

Сообщение Вадько » Пт сен 26, 2014 2:24 pm

Из воспоминаний станичников

АНДРЮНКИН ПЕТР МИХАЙЛОВИЧ (1913 Г. Р.)

Люди умирали как мухи

Объявили, что в Новодеревянковской зреет контрреволюция, занесли станицу на «черную доску». По приказу Кагановича был поднят Ейский полк, войска оцепили всю станицу. Нельзя ни выехать, ни въехать. Зерно вывезли все подчистую из станицы прямо в поле, на ток (в Новоминской элеватора тогда не было) – и пшеницу, и кукурузу. Оно потом так в кучах и погнило на земле. По дворам ходили солдаты, всех выгоняли на работу. Зимой прямо в чем попало, не разрешали одеваться. Специальная комиссия из актива ходила по дворам, отбирала все съестные запасы: гарбузы, буряки, даже пшеничку из стаканчика, куда свечку ставили поминальную; выливали масло из лампадок перед иконами. Варенья, соленья выносили во двор, разбивали и разливали. Оно по двору все и замерзало. Отбирали даже узелки с горохом и фасолью, что было на весеннюю посадку. Не дай Бог, найдут у кого фотографии с казаками – сразу забирали того человека. «Ага, – говорят, – так ты ждешь казачью власть, ждешь, атаманы чтоб вернулись, тебе не нравится Советская власть!» Так бабушка наши все фотографии семейные из сундука взяла, да закопала где-то в саду. А потом от голода и умерла.

Люди мерли как мухи. Команда ходила, собирала трупы – кого в рядюжке, кого так свозили в яму, засыпали землей. А кто своих прямо во дворах хоронил.

Я тогда работал учителем в Отрадовке. И когда приехал начальник НКВД Северо-Кавказского края из Ростова, я выпросил у него пропуск в станицу Новодеревянковскую – забрать маму. Еле дал, не положено было, но выписал – один на выезд, другой на въезд. Пока доехал, сколько раз проверяли! Да еще в станице наши, местные, на каждом углу кричат: «Пропуск!» И я его знаю, и он меня знает, а кричит: «Пропуск!» Так я ему сперва дулю, а пока он хватается за оружие – пропуск под нос. «С кого же, – говорю, – ты, гад, пропуск требуешь?» Я потом уже, после голода, да и после войны как вернулся, встречал этих сволочей. Ходят, пригнувшись… «Что же вы, гады, делали тогда?» – «Нас заставляли…» – «Кто вас заставлял? Сволочи вы!»

Двадцать тысяч было в станице. Осталось в живых восемь. А контрреволюцию так и не нашли.

PS: Небольшой отрывок воспоминаний П.М. Андрюнкина сопровождают две фотографии. На первой, приблизительно 1915 года, семья Петра Михайловича – брат и родители. Типичное дореволю-ционное фото – спокойные, красивые, благородные лица. Эти люди еще уверены в завтрашнем дне. Вторая фотография сделана за несколько лет до проклятого «саботажа». Отец Петра Михайловича, уже погиб, мать, Надежда Яковлевна, рядом с сыновьями. Лица осунувшиеся, напряженные, нервные. Никакой больше уверенности в себе и будущем. Изменились и одежда, обстановка. Опять же – типичное фото 20–30-х годов.

На всех фотографиях, доставшихся мне от дедушки и его старшей сестры, одно и то же: до 1917 года казаки в черкесках и мундирах, казачки в нарядных платьях, затем – резко, сразу! – начинается совсем другая жизнь. Черкесок больше нет, нарядов тоже. Больше нет хозяев – хозяев себе, своей земле, своему будущему. В лицах, глазах ожидание, предчувствие 32-го года. Расставания.

Г. Кокунько


ВАРИВОДА ИЛЬЯ ДМИТРИЕВИЧ (р. 1908 г.), в начале 30-х годов – секретарь Новодеревянковской территориальной комсомольской организации

И я мог бы стать «врагом народа»

С. 1932 года я руководил бюро комсомольской ячейки. 12 секретарей у меня было колхозных и 415 комсомольцев. Бюро я принял от Сергея Юрьевича Печелиева, директора школы.

В 1932 году вышло постановление ЦК ВКП (б) о создании при МТС политотделов. А все такие постановления мы прорабатывали, изучали. Это было интересно. Собрались в Нардоме, вдруг открывается дверь и входят четыре человека: представительный мужчина в зеленой, английского сукна, шинели с каракулевым воротником и в серой высокой каракулевой шапке – как генерал. Другой просто в шинели и фуражке. Третий – низенький, в чекистской форме и фуражке НКВД, и четвертый – молодой парень в черном пальтишке и кепочке. «Генерал» обратился ко мне: «Так, Косарев, чем занимаетесь?» Я ответил, что изучаем постановление ЦК ВКП (б). Он поднял палец: «Во! То, что нужно. Так вот, я – начальник политотдела Зайцев, а это мои заместители: майор Никипелов – зам. по партийной линии, оперуполномоченный Прокофьев и Герасимов Александр – зам. по комсомольской линии». Добавил: «С завтрашнего дня начинаем ломать саботаж».

Я взял Герасимова ночевать к себе, а завтра утром, чуть свет, темно, лампы не горят, нет керосина, пошли по колхозам. Сначала в «Верный путь». Созвали комсомольцев и пошли искать по дворам хлеб. А какой саботаж? План хлебозаготовок был выполнен, все сдали. И за день нашли в скирде один мешок пшеницы. Нашли! Вот это Зайцеву и было надо. С этого дня и началось. Станица была объявлена вне закона, сельсовет распущен, всем руководил комендант. Всю станицу окружили кавалерией – ни зайти, ни выйти, а в станице на углах стояли пехотинцы, кто выходил после 9 часов вечера – тех стреляли без разговору. Закрыли все магазины, из магазинов все вывезли, до последнего гвоздя. А для политотдела был закрытый магазин, там они получали сахар, вино, крупы, колбасу. Три раза на день их кормили в столовой с белым хлебом. А таких как я, активистов, тоже три раза на день кормили в столовой, но хлеб давали не белый, а пополам с макухой. Хлеба давали 500 г, я еще матери носил. Люди приходили к столовой, тут же падали, умирали, лежали опухшие. А политотдельцы проходят и не обращают внимания, как будто это скот, а не человек.

Варивода Овдий был назначен старшим по сбору трупов. Дали ему 10 гарб, коров. И он собирал, ехал всегда по улице Ленина и непременно остановится то у дома политотдела (а политотдел размещался в доме Лебедя), как будто у него что поломалось – чтоб Зайцев посмотрел, то у здания сельского Совета – чтобы подоить коров. Такую картину можно было наблюдать ежедневно, и я часто из кабинета коменданта станицы Ярошенко видел ее. Трудно описать, как мы реагировали на этих «врагов народа». До нитки голые, как попало набросанные на гарбы: кто висел через драбины головой вниз, у кого руки висели до земли, кто одну или обе ноги задрал вверх – окоченелые, они совершали последний путь на цэгэльню, на Бакай. Там был раньше кирпичный завод и глину брали из карьера. Бросали всех в эту братскую могилу. Возраст их был от младенцев, знавших только соску, до бородачей. Мужчин было больше. Бросали людей и живых еще, но таких, что уже все равно дойдут, умрут.

Ночью Зайцев вызывал к себе председателей колхозов. Меня всегда выгонял из комнаты, говорил: «Иди лучше девок пощупай». А я был тогда любопытный – за окно, да подслушиваю, не понимал, что он мог меня запросто застрелить. Вызовет председателей колхозов и спрашивает:

– У тебя сегодня сколько сдохло?

– 70 человек.

– Мало! А у тебя?

– 50 человек.

– Мало!!

Я слушаю за окном и не могу поверить. Волосы у меня дыбом встают. Мы вечером соберемся в Нардоме с Ваней Гуденко, говорим, думаем, что же это творится. Ведь это же Советская власть. Такого при царе не было! А кому скажешь – некому!

В 1934-м. Зайцева забрали. Оказался он «врагом народа». А в станице из 18 тысяч осталось пять с половиной или шесть с половиной тысяч людей. Остальные – больше 10 тысяч – вымерли. Сейчас, когда говорю, так не верят. Говорят: так то ж были враги народа. А я отвечаю: как может быть врагом народа ребенок? Зайдешь в хату, а там лежит человек пятнадцать детей, пухлые, мертвые – семьи тогда были большие.

Но это еще не все. Когда забрали Зайцева, меня вызывали в район, показывали дело. Оказывается, за мной тоже следил Вранна, был такой еврейчик, собирал на меня улики, как на врага народа. И записано было, как мы с Ваней обсуждали Зайцева. И говорили, что это за власть такая, это – фашизм – уничтожение людей. Если бы Зайцева не взяли, то через день-два я мог бы стать «врагом народа».

Записал А. Дейневич

Г. АРМАШ ИВАН КУЗЬМИЧ (1913 г. р.), хлебороб

Забирали все, вплоть до макухи

В ноябре 1932 года пошли лавой мыши, и ели все на свете, даже людям спать не давали, обгрызали пальцы. И шли мыши через воду, с севера на юг. Народ тогда взволновался. «Это перед какой-то пропастью, или перед голодом», – говорили старики. Мыши даже сами себя ели. Я тогда побыл немного в станице, посоветовался с братиком и рано утром уехал в Староминскую, до мамаши. Мороз был градусов десять, я босиком перебежал балку Биркивськую, она уже была замерзшая, и сел в подводу Гришки Кузьменка. Он укутал мне ноги своим кожухом. В Староминской меня встретили мама и отец. Братик Андрюша, семи лет, уже болел, сразу же заболел и я. Говорили, что это мыши занесли тиф и заразу. Андрюша умер в декабре, и ночью ему мыши попроедали ножки и ручки…

Отец устроился на работу сторожем – охранял в колхозной конюшне 22 дойные коровы от фабрики им. Микояна г. Ростова-на-Дону. И в конце февраля 1933 года у него украли двух коров. Отца забрали в Староминскую тюрьму, а людей оттуда уже вывозили дохлых от голода подводами. И стали мы сторожить 20 коров вдвоем – я и Игнат Филиппович Пархоменко, который приехал из Новодеревянковской, где уже потерял умерших от голода жену и трех маленьких детишек. Однажды вечером после дойки оставили мы телка пососать корову, а сами пошли до Костенка – поужинать. Вернулись оттуда, а телка уже нет. И, боясь тюрьмы, мы кинулись искать. Ночь была мартовская, лунная, и на улицах уже были дорожки. Слушаем, а в один край трещит гилля – кто-то ломает. Мы сразу туда и напролом в хату. Когда смотрим, телок лежит в железном корыте, зарезанный, а часть мяса в чугунах. Хозяин лежал пухлый от голода и двое детишек. Мы это мясо с корытом забрали и утром отнесли в милицию, и с нас вина снялась…

После отправки скота вагонами в Ростов, послали нас в Новодеревянковскую за свиньями. Приехали мы в свою родную станицу Новодеревянковскую. Я, конечно, зашел до бабушки, а потом пошел в сельсовет. Идем, смотрим, едут по грязи две подводы, в хода запряжены коровы, а на ходах лежат трупы людей, и все голые, и старые и малые. В одной подводе коровы заноровились, женщины их выпрягли, а подводу оставили против почты. Ужас! В колхозе уже начиналась посевная, и люди кушали, что попадется: то конину, то сухую пшеницу, то ежака, то хомячка и всякую гадость.

На второй день нашей поездки мы пошли за свиньями в бригаду колхоза «Новый восход», где был председателем. Супрунов, завхозом. Гашенко Василий Кузьмич, бригадиром. Горкун Константин Филиппович. Стою я под коридором с Пашкой Кузьменковой, смотрю – идет моя бедная девушка Галя. Прошла мимо меня, только скраснела. Паша познакомила меня с обстановкой Галиной жизни и как она вернулась из Ростова. Оказывается, в тот момент моей бедной девушке Гале было не до любви. Галя получила письмо из Новодеревянковской, что помер брат Петя с голода и отец близок к смерти, бросила Ростов и вернулась домой спасать от смерти семью. С вокзала станицы Новоминской шла пешком с Ивахненком. Григорием. Он был доходяга (но «саботаж» пережил), а Галя была так ничего себе, и шла боясь, чтоб никто не встретил и не зарезал ее на мясо… Вскоре Галя похоронила отца и взялась бороться с саботажем. Корову свою они хранили от хищения прямо в хате, возле кровати. На корове в колхозе и работали: пахали, бороновали, сеяли. Корова тогда доилась и, кроме того, за ее труд в колхозе давали ежедневно 700 г муки и человеку, который на ней работал, 500 г муки. В то время это была большая помощь человеку, и Галина семья, в составе оставшихся 6 человек, оказалась жива.

Народ падал как мухи, беспощадно. В крае и в районе была объявлена борьба с «кулацким саботажем». И в станице Новодере-вянковской возле станичного совета на больших столбах была прибита черная доска.

Кто возглавлял у нас борьбу с саботажем? Это политотдел во главе с начальником политотдела Зайцевым, уполномоченный НКВД Прокофьев, а в районе Кошелев. Эти люди потом были объявлены «врагами народа». Опергруппой руководил Прокофьев, да и сами бойцы были головорезами. Я помню, как сегодня, когда был в столовой сельпо, видел, как эти головорезы принесли сумочку бураков, отобранную у людей. Забирали у людей все, вплоть до свирипьяной макухи. А Зайцев не одного труженика загнал на тот свет. Вытащит револьвер и сует человеку в рот – заставлял трактористов ложиться в полную грязь под трактор СТЗ, делать перетяжку подшипников. Так погибли мои верные друзья Джунько Михаил Николаевич и его брат. Они и так были слабые, а полежали в грязи по три часа, – вот человеку и хана! Вот так и пало у нас около семи тысяч людей в саботаж 1933 года. Вот что происходило на Кубани.

Но народ перенес голод, холод, большую нищету, не дрогнул перед врагом и не упал на колени просить пощады. Вперед! К завершению социализма, да здравствует коммунизм!

КУЛИК ВАСИЛИЙ Г. ЕОРГИЕВИЧ (1923 г. р.), военнослужащий

Таково было мое счатье

Родился я 7 апреля 1923 года, пятым в крестьянской середняцкой семье на ул. Шевченко. Отец был в колхозе кузнецом, участник Первой мировой войны, хромал с пулей в ноге. В семье больше 1–2 лет никто не учился. Я был отдан в первый класс только в 1932 году, в девять с половиной лет – в каменную школу-четырехлетку, где Овсянников Григорий Иванович был директором и вел первый класс.

К новому, 1933 году, наступил голод. Отца и сестру похоронили во дворе. По улице проезжали повозки с. 3–5 трупами, и возницы спра-шивали: нет ли мертвецов в доме, чтоб увезти их за станицу в глиняный карьер, где был кирпичный заводик. На базаре кто-то купил студень, а в нем были человеческие ногти. Пошли по домам и обнаружили в одной из хат на чердаке и в подвале детские головы.

Я бросил учиться. В это время признала нас, через 16 лет, Америка и стала спасать Россию, присылая пароходами кукурузную муку. Ее выдавали колхозникам по 100 грамм, но я не мог дождаться супа, каши или лепешки, и съедал ее чайной ложечкой. А потом сообщили, что с этой муки в школах, а их тогда в станице было семь, стали готовить горячие завтраки, так я за миску, ложку и пошел в марте в школу, позабыв книги и тетради. На большой перемене вышли во двор и видим, что директор Григорий Иванович на костре в котле размешивает кашу, и льет туда бутылку постного масла, и ложит соль. Образовалась очередь, и он сам черпаком стал кашу раздавать. Поели, понравилось, и на второй день я уже пришел с книгами. Примерно через неделю объявили, что у кого умерли родители, тех записывают в детдомы, а их образовалось 4 или 6, а колхозов было 12. Они объединились и организовали детдомы для спасения детей. К этому времени мой старший двадцатилетний брат Иван ездил на повозках в Новоминскую за посевным зерном. Набрал его в карманы и привез еще кусок с ведро конины – парни решили одну лошадь зарезать и разделить, заявив, что она подохла. Стали мы варить ее в чугунке, но мне было невтерпеж, и я, как только вода закипела и куски стали, вращаясь, всплывать наверх, схватил из кипятка кусок в рубашку и тут же его съел.

Попал я в детский дом, нас стали тут три раза кормить, но у нас начали пухнуть руки и ноги, и многие умерли. Осенью почему-то перестали нас кормить. Мы разбежались с детдома, воровали то на базаре, то в магазинах, то в колхозах початки кукурузы, свеклу, картофель и в пустых домах варили и ели. Удалось поймать ворону, и ее сварили и съели. Брат Иван в колхозной скирде поймал ежа и съел. Детдом обещал к сентябрю нам купить ботинки, пальто, но что-то не получалось и мы бегали в школу босиком. А потом добегались до того, что в октябре выпал снег и мы прибежали в школу с красными ногами, сели на них за парты. Зашла учительница, а полкласса детдомовцев не встают. Ей домашние ребята и говорят, что детдомовцы босые. Учительница попросила, чтобы назавтра домашние дети принесли свои тапочки или какое-либо старье, и мы вот так принарядились.

В детдоме мы пробыли три года, и вот в конце 1936 года детдомы аннулируются, а мне еще надо дохаживать 4-й класс. Жить негде и не на что. Пустые дома и постройки колхозы разобрали и построили коровники, конюшни. Пришел я в свой колхоз, и меня поместили жить к соседям, направили работать на полевой стан за 5–7 км пасти лошадей. Там, на хуторе, в одном доме из двух комнат на нарах мы спали, и я был как сын полка (бригады). Все знали нашу семью. Меня жалели, и через пять месяцев, к сентябрю, посоветовали учиться, надеясь, что колхоз поможет. Летом я возил на повозке зерно, подсолнухи от комбайна, работал на прополке. И вот к 1 сентября 1936 года пришел я опять в 4-й класс, в школу к Овсянникову Григорию Ивановичу и представился. Он сказал мне, что учил и моего отца в ликбезе, и с отцом были активисты в организации колхозов, и сказал мне такие слова: «Вася, учись, грамоту в мешке за плечами не носить». Пообещал мне быть за отца и к осени купил за школьные деньги пальто, коньки и книги. Я был на 2–3 года переросток, так, когда он отлучался со школы, посылал меня в первый класс проводить занятия. А потом, застав меня в борьбе со всем классом, побоялся больше посылать, сказав, что он думал, что я – серьезный мальчик. Четвертый класс я окончил с похвальной грамотой, и храню ее до сих пор. За полтора года самостоятельной жизни пришлось жить в собачьих условиях, у трех хозяев. Заедали вши. Спал на полу, подстелив директорское пальто, под голову – книжки, а укрывался мешком.

Летом 1937 года опять ушел на три месяца в колхоз, чтобы потом учиться в 5-м классе, но, проработав немного, решил побродяжничать и на три года переехал в ст. Степную Кущевского района. Три года учился, подворовывал, спекулировал, но семь классов окончил на отлично, только по химии и немецкому языку были четверки.

Вот таково было мое счастье с. 10 до 17 лет.

ПАВЕЛ ПАНТЕЛЕЕВИЧ ЛИТОВКА (1917 г. р.), г. Новороссийск

«Саботаж»

При въезде в хутор Албаши и в соседние казачьи станицы вблизи наезженной дороги глубоко вкопаны столбы. Осмолили их дегтем и смолою и поперек от столба к столбу прибили трафарет с надписью, сделанной небрежной рукой: «Въезд и выезд. ЗАПРЕЩЕН! Карается сурово – по закону. Здесь – САБОТАЖ!».

Хутор на осадном положении – ни въехать, ни выехать нельзя – кругом стоят посты, заставы. Новодеревянковская с востока, с запада – станица Копанская. Круглосуточно дежурство нес хуторской особый актив. На конях объездчики полей, жестокие и с видом злобным, коммунисты, комсомольцы и комсод. В косынках красных, с видом бравым, высоко подстриженные волосы – активистки-амазонки, делегатки. На груди у них отличительные знаки и повязки черные на рукавах. Как смерть с косою, возникали нежданно. Оружие заряжено и наготове: курковые ружья, наганы и берданки, за поясом гранаты РГ. Д и к ним особые запалы.

– За что вы нас? Кто вы такие? – хотели знать хуторские старики, но прежде времени легли в могилы.

Тщательно готовилась расправа тюрьмой, голодом, убийством. Попробуй выбраться со двора, уехать из родной отцовской хаты, бежать за ту черту, отмеченную столбами, – убьют и ночью бросят в давно готовый длинный ров у хуторского кладбища.

У власти кто был в крае Азово-Черноморском? Ларин, Евдокимов, Шеболдаев сменяли друг друга. От них в Староминской район шли совершенно секретные циркуляры – лишать казаков жизни. Хуторские власти в своих руках держали кладовые и амбары зерновые и, явно радуясь смерти людей, ключами бряцали.

Весной 1933 года одни подростки-дети в поле трудились от зари до зари под неусыпным глазом бригадира. Нас. 35 было в звене полеводческой бригады. От голода и непосильного труда мы падали на пахотные глыбы и умирали на работе, возле дома все меньше, меньше оставалось нас. У многих и родных уже нет в живых. Бычки полуторагодовалые стоят, в ярмо запряженные, нагнув упрямо шеи, а мы в тряпье и постолах на босу ногу лежим на пахотной земле на соломе – ждем, как Бога, высокое районное начальство. Приехали на взмыленных конях в таврической двухрессорной линейке. Сошли пять сударей с сидений, один в один, выхоленные и сытые, в одеждах белых, лебединых, в парусиновых простых полуботинках, артелью «Райкожкоопремонт» сшитых, надраенных порошком зубным под цвет белого льняного пиджака староминского паевого магазина. Подходит важный господин – один из них. На вид особый – с рыжей сумкой полевой в руке. Окинув недовольным взглядом поля, рукой взмахнул, закрыл глаза – солнце палило нестерпимо, – крикнул:

– Как дела, казачки, работяги-симулянты?

Молчим, лежим еле живые.

– Норму боронования – четыре га – на ноль семьдесят пять сотых. Трудодня не дают, – жалуется бригадир Демьяненко Андрей Петрович.

Тот работнику политотдела МТС Чернеге:

– Ну что же, пусть пеняют на себя. Хотели в поле их кормить, чтоб на работе не подохли… Теперь питанье им я отменяю! Зачем таких кормить? Отцы, весь род – враги народа! Их не переделаешь в людей – такая казачья порода!

Другой к нам подошел. Широк в плечах, высок, в фуражке белой, в очках цветных и в золотой оправе. Я не забыл его, Кимлаева:

– Почему бычки стоят и сорняком все бороны забиты?

– Мы не в силах их поднять, – отвечаем, – есть хотим, мы давно не ели хлеба!

– Запаздывает сев, – он продолжает, – подсолнухов, кукурузы, конопли и клещевины. Придется вам за это отвечать. Это саботаж! Вы кулаки, казачьи мерзавцы! …

Не стали мы на оскорбления молчать:

– На наши посмотрите руки, ноги и глаза – они от голода опухли и заплыли. А вы кричите… Мы ходим с бычками у бороны, а дома семьи вымирают. И трудодней в семье полно, а в хлебе правление колхоза отказало… Где правда? Работаем на быках – все равно что на телятах. А лошадей колхозных почти всех не так давно под видом сапа постреляли…

– Как фамилия твоя, пацан?

– Не скажу, – брат Поликарп ответил. – Мы голодны, траву на поле собираем. Вон ту, стеблистую сурепу. Едим ее. Кружится голова, болят опухшие желудки. Пикалов, фельдшер хуторской, от всех болезней хину предлагает. Но малярии нет у нас. Хлеб нужен. Молчат, насупившись. И поговорка русская пришла на ум: голодному не верит сытый. Толстяк-фельдшер дает совет: не жрать жердел зеленых, чтоб голодом мертвить живее. А жить так на земле своей хотелось!

Чтоб на работе не умереть, мы собирали зерно, не заделанное сеялками в поле, когда отсутствует начальство и злой хуторской актив. На листе железа жарили. А как появится актив – едим зерно сырое.

В трех километрах хутор. Но идти домой нет мочи. Нас бьет актив. До синяков и крови. Находят везде – в поле, в кустах терновника, в скирдах гнилой соломы, где в забытьи, во сне мы видим хлеб! Активисты голодным, сонным на спине колесной мазью черной пишут: «Кощей», «Скелет», «Симулянт» и «Доходяга».

Проснется на заре «скелет», стряхнет труху соломы, не знает о черной той отметине. Актив уж тут как тут, пришел смотреть на свое искусство – на доходяг, скелетов, работяг, не выполняющих дневную норму. Берут в кольцо подростков, кричат, свистят, готовы и побить. Смотрят на расписанные спины и лица, пухлые от голода, и все до одного до слез хохочут.

Не мы – они из кладовых колхозных продукты ежедневно получают. По возрасту годятся нам в отцы, да и детей таких, как мы, имеют. И только говор различает нас, да то безделье, от которого страдают они в такое время посевное! Мы на своей земле живем, подростки-дети из другого клана.

Не все тогда умерли. Сопротивлялись, как могли, власти. При атаманах мы имели все – и родителей, и семьи, и хозяйство. А теперь отцов забрали в тюрьмы, нет их в живых.

В домах и во дворах все конфисковали без санкций прокурора и суда. В подвалах, погребах, на чердаках забрали все съестное. Оружие искали. Для актива лакомством было казачье сало – рыжее, старое, борщевое. Коров казачьих со дворов свели, увеличив на ферме поголовье. А первый секретарь ВКП (б) района, тот самый, в очках с золотой оправой, что обвинял нас в саботаже и рыл для нас могилу, в скором времени сам в ней оказался как разоблаченный «враг народа».

Фруктовые сады и вековые декоративные деревья отличали хутор Албаши. Куда бы ни поехал ты, на все четыре стороны видны были дубы и клены, бересты, тополи и пятикупольная церковь с крестами и громоотводом, звонница деревянная с колоколами. Один большой и несколько поменьше. Какая красота на видном месте – все берегли казаки и казачки до «саботажа». Но пришла беда в 32-м и в 33-м – суровая зима со снегом, холод, голод. Срубили все сады, деревья вековые, разобрали добротные деревянные базы, сараи, обитые досками, амбары, овечьи кошары, кладбищенскую изгородь, кресты, с хат посдирали камыш, все подряд стопили, сожгли. В хатах остовы печей остались, смотреть страшно и обидно было – не стало хутора-красавца.

Снег выпадал, мороз крепчал. Ямы рыть стали прямо во дворах на два и три штыка лопатой. Без гроба, в простой одежде, не соблюдая этикетов, без слез, рыданий, обычно дети и соседи опускали в них своих родных. Вместо креста – каток, которым когда-то молотили хлеб. А гармонисты братья Гармаши – Иван, Василий, Тимофей – натопили на ночь печь, задвижки наглухо закрыли и навсегда ушли из жизни. Двенадцать их было, Гармашей и Гармашат…

Живой кто был и мог передвигаться, вспоминал про кожи быков, овец и лошадей, лежащие на горищах и в сараях. И хоть поверхность их шашель порябил, голод сварить и съесть заставил. Не стало видно дыма из дымарей, не слышны лай собак и ржанье лошадей, коров мычанье, петушиный крик. Все замерло, застыло.

Когда снова весна настала, природа оживилась. Удоды во дворах пустых ходили щеголем, резвились. Но в какую хату ни зайди, лежали люди. В разных позах, кто на полу, кто на кровати. В оврагах, в балках, бурьянах и на берегу Албашского лимана. Никто уж не поможет им, рвы на кладбище заполнились, негде хоронить, дожившие ослабли, нету мочи…

ОВСЯННИКОВ Г. РИГОРИЙ ИВАН0ВИЧ (1888 г. р.), учитель

И никуда выехать нельзя

В «саботаж» РОНО приказало давать детям горячие обеды. Они приносили из дома свои чашки и ложки, на большой перемене мы собирали их вместе и кормили. Давали щички, затирку, лапшу. Продукты, что нам выделил колхоз – квашеную капусту, огурцы соленые, масло постное, бураки, – мы хранили в подвале школы. Обеды готовили две технички. Из-за этих обедов дети и ходили в школу.

Учились у нас брат и сестра. Девочка в 4-м классе, а мальчик во втором, у меня. И вот нет его в школе день-другой. Я спрашиваю у нее: «Почему Павлик не пришел?» Она отвечает: «Его и дома нет уже два дня». Потом оказалось: соседи заманили к себе в хату, удавили, сварили и съели. Вот вам и 33-й год.

В 1921 году засуха была по 36 областям, в том числе и на Северном. Кавказе. Пшеница даже колоска не выбросила, засохла. Но тогда запасы были большие. А голод 1933 года был вызван искусственно.

Дал Каганович первый план хлебосдачи на Кубань – выполнили. Выполнили – значит, хлеб есть. Дал второй план. Тут уже со скрипом, отрывая от себя, оставив только хлеб на семена, но сдали. Сдали, а он еще: давай! Сдали и семенное зерно. А жить как?

При въезде и выезде в станицу повесили «черные доски». И никуда выехать нельзя. Нам, служащим-учителям, давали паек – хлеб. А хлеб серый, как отруби. И откуда они его только брали? На Кубани хлеба такого серого никогда не было.

Я входил в комиссию по изъятию хлеба. А роль моя была такая: когда хлеб находили, мне надо было на глаз определить, сколько здесь пудов. А комиссия записывала.

А люди мерли. Ездили по станице подводы и ото всех туда собирали – и кто умер, и кто еще жив, но умрет, – тех тоже кидали на подводу и вывозили за станицу, на скотомогильник. Бросали всех в яму. Засыпят известью, землей притрусят – и все похороны.

Был у меня ученик Вася Кулик. А жил он по той улице, где Тютюнов. Вся семья его вымерла – отец, мать и пять детей, а Вася – сиротка –

остался. Жить ему как? И решили, что будет он жить по очереди, по одному месяцу у колхозников. Так же было и при казачьей власти. А мы, школа, покупали ему книжки, обувь. Я говорил: «Учись, Вася. Знания за плечами не носить». Он выучился, теперь в Ленинграде, подполковник. Как приезжает в станицу, так приходит ко мне, гостинцы всегда привозит. Не забывает своего учителя.

Записал А. Дейневич

САХНО НИКОЛАЙ ИВАНОВИЧ (1904 г. р.)

В отпуске на Родине

Долгое время я не был на родине и решил повидаться с родными. Ночью приехал на свою станцию Албаши, а до станицы надо ехать на подводе еще километров двадцать. Ночь осенняя, темная, не звездная, вечерние зори холодные. Договорился с попутным подвозчиком и поехал в ночь, а на сердце приятно и горестно. Как человека озаряют те места, где он жил и вырос! Природа родимого края – нравственное начало в жизни каждого человека. Едем по степи, ветерок задувает, луна поднимается, необозримая степь, виднеются ряды озимых.

Подвозчик спросил меня: кто я, откуда родом и когда уехал из дома? Я ему все подробно рассказал и сказал свою фамилию.

– О-о, ты теперь свою станицу не узнаешь, много опустело домов, многих ваших казаков выселили с Кубани, а мы приехали к вам из Белоруссии. Колхозников наших судили.

– А за что же судили ваших колхозников? – спросил я.

– Да ведь как сказать, вроде бы и за дело, но не всегда колхозник и виноват. Одного судили, что лошадь в бригаде околела, и его обвинили в саботаже. Другого осудили, что с хомута отрезал кичку – сапоги починил – ходить не в чем. А куда пойдешь, чего купишь? А все ведь оборвались. Да, дела много было… Можно сказать, что и казаки-колхозники, местный трудовой народ чего-то между собой не ладили. Неурожай был большой в 1931 году, люди работали, а хлеба не давали. Молотили до самих морозов в октябре. Пока молотили, хоть немного воровали зерно, драли его на крупу, ели. А потом пришла зима, хлеба не дали, голод, холод. Кошек, собак всех поели. Много людей умерло, пухли с голода. Мертвых не успевали хоронить, да и некому было. Была мобилизована Красная Армия, собирали трупы, свозили на кладбище, обливали их бензином и сжигали. Здесь был просто кошмар.

– Ну, а как вы, переселенцы, тут жили?

– Да ведь мы плановые переселенцы. Нам давали хоть понемногу муки, да и к муке давали… А в период коллективизации тут был большой саботаж. Хлебозаготовка не была выполнена, и станицу занесли на «черную доску». Кто на базар выносил зерновые продукты – тех разгоняли, продукты забирали. В коллективизацию богатых казаков выселяли и некоторых середняков, да тут они и сами между собой не ладили. Мстили друг другу и казаки между собой, а иногда и иногородним с казаками приписывали контру. А когда выселяли, сколько было крику людского, провожали и знакомые, и родственники, вся улица была забита и провожающими и отъезжающими. Толпа с мешками и узлами, негде проехать подводой, шутка сказать – двести–триста семей сразу, в один день. Без хозяина скотина бродит, ревет голодная. А собаки одни лают, другие прощаются со своим хозяином и как бы чуют беду и понимают, воют. Не доведи, Господи, смотреть на такое. А потом ночью стали банды нападать на переселенцев и тех, кто принимал участие в раскулачивании и выселении. В общем, много было несправедливости со стороны местных властей, не захотели толком разобраться. На жалобы никто не обращал внимания. Писали в Москву, но ответа не дождались. Так людей и выслали.

Так мне старик всю дорогу рассказывал, пока не приехали в станицу. Приехали глухой ночью, в двенадцать или в час, и я пошел домой.

Нужно было пройти 4–5 км на другой конец станицы, за речку. К этому времени уже высоко поднялась луна.

У кого не дрогнет сердце, когда приближаешься к уголку земли, где родился и вырос, где сложились первые жизненные впечатления? С каким чувством подходишь к родному дому? Святое это чувство в каждом из нас непременно дополняется чувством малой родины, где прожил детские годы и вырос. Там отчий край, навсегда родные сердцу места. Красота их и обаяние, впитанные в детстве, никогда не тускнеют.

Я иду по станице. Опустели широкие улицы, многие дома развалены, на других обвалились стены, забиты окна, дурман в рост человека. По улице тишина, аж страшно, не слышен лай собак, крик петухов. Только луна в небе то скроется за тучу, то снова появится. Дошел до речки, перехожу греблю. Вдруг крысы как выскочат из-под моста, перебежали дорогу и в речку – бултых! Как кошки. Воду из реки спустили, осталось немного и далеко от берега. От безводья порос густой высокий камыш, донесся запах гнилья и болота…

Вспомнил всю свою горькую жизнь. Как ночами не спал, мечтал выбраться из этой нищеты, выйти в люди и стать настоящим человеком. А теперь уже все позади, я уже человек.

Проходил мимо той маслобойни, где я работал кочегаром. Все обрушилось и заросло лебедой. Вспомнил, как в охрану ходил по станице с товарищами, охранял помещения ревкома комсомола, почтовое отделение, казармы, где ночевали продотряды и местные коммунисты. Как встречал меня секретарь комсомола, велел зайти и рекомендовал меня в полковую школу. Все, все уже далеко позади.

И вот дошел я до своего сада, который прилегал к берегу речки. Пошел по-над берегом в саду, между кустами орехов, которые когда-то посадил. Все мое детство прошло в этом саду. Прошел весь сад, пустой двор. На месте сарая – пусто. Хата покосилась, стала похожа на свинарник. Камышевые сени поредели. Крыша вся сгнила и поросла зеленым грибом. Обошел кругом, постучал в маленькое окно.

Меня не ожидали. Открыли. Расцеловали мать, брат и его жена и детишки – мои племянники. Поговорили немного и улеглись спать. Я долго не спал и все думал, почему так изменилось в худшую сторону? Жизнь в колхозе уже немного укрепилась, но сами колхозы еще слабые. Там, где я работал, в МТС в Азербайджане, там люди жили значительно лучше, чем здесь. Чем это объяснить?

Утром я рано встал с печки. И глубокая жалость пронзила мое сердце, когда я стал смотреть. Вместо постели постланы тряпки и грязные рядюги. Брат оборванный ходит, в тряпках. Мать тоже во всем рваном, одежда износилась в лоскуты, а купить негде и не за что.

Колхоз денег не давал, план хлебозаготовки еще не выполнен. Дали немного зерна на трудодень, а остальное обещали дать, когда закончат вывозить хлебозаготовку. А вывезут, так и давать будет нечего. Потом мне стали рассказывать то же, что и старик подвозчик говорил: кого выслали, кто умер с голоду, про товарищей и соседей. Рассказали подробно, что произошло в станице за эти шесть лет. Раньше на трудодни вообще ничего не давали. Кто чего украдет, то и принесет кушать один раз в день. А переселенцы были на привилегированном положении – работать не работали, а паек получали. Масло растительное, муку, мясо, солому для топки – все привозили на дом. А местным казакам ничего не давали. Так кто как умел, так сам и добывал.

После трехдневного пребывания дома и полного разочарования той жизнью, что протекала у родителей и всех жителей станицы, я поехал в Москву.

(Из фондов Новодеревянковского музея).

МИХАИЛ МАКСИМОВИЧ (1894 г. р.), слеарь

Есть каятьтя, та нема вороття

В 1920–1921 гг. вследствие изъятия запасов хлебного зерна от предыдущего урожая, случился голод. Вывозка проводилась властями путем налога на хозяйства определенного количества пудов, так как после разгрома деникинской армии в 1920 году имелось намерение генерала Врангеля высадиться на Кубань. Поэтому выкачка зерна производилась срочно, напористо, и выкачано было несколько тонн куда-то в Центральную Россию.

1921 год оказался неурожайным, сильная засуха. Население станицы оказалось в недостатке хлеба, были случаи голодной смерти, особенно в г. Ейске. Я лично сам видел во время командировки в Ейск, как по улицам валялись люди, умершие от голодной смерти.

России оказала помощь АРА (общество Красного Креста и Полумесяца), помогала мукой, и эту муку называли «канадкой». Самый страшный голод был в 1933 году. Местной властью были созданы комиссии, которые ходили по домам и забирали из каждой семьи съедобные продукты, причем забирали основательно, и получился повальный голод. Умерло несколько тысяч жителей, которых свезли гарбами в глиняный карьер на западной части станицы. Племяннику моей жены Щербе Федору Марковичу удалось сбежать из станицы с женой и тем спасти себя и троих детей. А двоих детей маленьких оставили в хате, закрыли дверь и подперли дрючком. Жена его Анна Саввична, в девичестве Балковая, потом плакала и каялась моей Моисеевне: «Ой, тетичка, шо ж мени робыть, двое диточок пропало…», а так бы вся семья сгинула. (Померли обои в Алагире.)

Есть каятьтя, та нема вороття.

Записал А. Дейневич

А. В. Дейневича, Г. В. Кокунько

Из КУБАНСКОГО СБОРНИКА
http://www.gipanis.ru/?level=328
Аватара пользователя
Вадько
 
Сообщения: 2661
Зарегистрирован: Чт июл 02, 2009 10:52 am
Откуда: Казачий Присуд
Национальность: казак

Re: Голод в станице Новодеревянковской.

Сообщение 7-32-12 » Пт сен 26, 2014 10:51 pm

И там и вот здесь
http://varjag-2007.livejournal.com/638172.html
подозрительно одна и та-же фамилия упоминается.
Gebt Raum, ihr Völker, unsrem Schritt,
Аватара пользователя
7-32-12
 
Сообщения: 287
Зарегистрирован: Пн июн 17, 2013 9:57 pm
Откуда: Москва
Национальность: Greitung
Откуда родом: Дорос


Вернуться в Новое время

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

cron
ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ Яндекс.Метрика