Последнее на сайте

Новости

Православный календарь






Сабли Кубанских Казаков. Б.Е.Фролов

Книги о казаках, о казачестве и около...

Сабли Кубанских Казаков. Б.Е.Фролов

Сообщение Старый » Пт июл 04, 2014 11:05 am

Документы периода Русско-турецкой войны 1787—1791 гг. свидетельствуют об отпуске молодому войску верных черноморских казаков в огромном количестве русского оружия: ружей, карабинов, пик, пистолетов. К примеру, в 1787—1788 гг. войску выдачи 1696 пистолетов, 2621 ружье, 1592 отвертки, 495 патронташей; в июне 1789 г. — 2108 карабинов. О поставке же сабель нет ни одного документа.

Видный исследователь истории черноморцев П. П. Короленко заметил этот факт и пытался объяснить его так: «...сабли и не требовались, вероятно, потому, что каждый казак имел такое оружие свое...» . Подобная интерпретация представляется малоубедительной. Известно, что бывшие запорожские казаки составляли только часть Черноморского войска, причем часть меньшую. По данным И. В. Бентковского, их было только 30%. По нашим подсчетам, сделанным по итогам Первой переписи населения Черномории 1794 г., число казаков, «служивших от бывшего Запорожья», составляло 43%. При этом следует учитывать, что в числе «запорожцев» присутствует немало беглых (что легко подтверждается документами), создавших себе более или менее убедительные легенды.


К тому же пока еще никто документально не подтвердил поголовного вооружения запорожцев саблями (и не подтвердит, так как источники говорят об обратном). В любом случае невероятно, чтобы они на протяжении двенадцати лет после разрушения Сечи сумели сохранить свое оружие, будучи рассеянными по стране, а частью уже и закрепощенными. Это могла сделать лишь небольшая группа казаков, состоявших на русской военной службе. А у «охотников», вступавших в Черноморское войско, сабель и быть не могло.

Сабля вообще не фигурирует в документах военного периода, хоть как-то касающихся вооружения казаков. Она не упоминается среди казачьего оружия в рапортах русских военачальников. В десятках приказов руководителей Черноморского войска по вопросам вооружения казаков также ничего не говорится о саблях.

В июне 1789 г. секунд-майору Савве Белому поручается пересмотреть имеющееся у казаков оружие: «ружья, пистолеты, пики, ножи, патронницы...». Всем казакам, находящимся на флотилии (а это почти все пешие казаки), предписано иметь при себе ружье и пику. Из рапорта полковника Белого: «Части моей все казаки ружья и пики перечистили, ножи отострили». В приказе полковнику М. Гулику от 16 ноября 1789 г. о приведении в исправность оружия речь снова идет только о ружьях и пиках. Из циркулярного ордера кошевого атамана Захария Чепеги от 19 марта 1791 г. всем командирам войска: «...подтвердить, чтоб во всякого были ружья и пики, а у кого не будет, тот не избежит строгого наказания киями».

Упоминания о саблях мы не встретим ни в регулярных отчетах командиров казачьих частей атаману и войсковому судье, ни в отчетах войска в Главное Дежурство Екатеринославской армии (в них имелась специальная графа «вооружение»). Нет ее и в ведомостях утраченного в боях и при несчастных случаях оружия. К примеру, в рапорте войска от 2 июля 1788 г. о потерях в сражении с турками упомянуты ружья, патроны, пистолеты, пики. В списках вещей и оружия, пропавших вместе с унесенной штормом лодкой Батуринского куреня, сабли не упомянуты. Среди вещей, сгоревших в Уманском курене, сабель опять-таки нет. Следует заметить, что в этих документах тщательно перечисляются такие «мелочи», как отвертки, патронташи, клейцеры, количество зарядов...

Готовясь к походу на Измаил, войсковой судья Антон Головатый приказывает, чтобы казаки «имели каждой в руках своих пику и ружье... дабы от нападения, Боже сохрани, спастись могли». На штурме этой крепости черноморцы (как и другие казаки) по приказу А. В. Суворова действуют укороченными пиками, что, кстати, хорошо видно на рисунке М. Иванова «Штурм Измаила». Совершенно не обученные рукопашному бою и штурмовым действиям казаки под сабельным ударом турок и татар несут тяжелые потери. Военные историки объясняют неоправданно большие потери не только отсутствием должной подготовки, но и «слабостью казачьего вооружения» — укороченными пятифутовыми пиками.

Парадоксальность ситуации заключается в том, что иметь «короткие дротики для способнейшего действия оными» приказал казакам великий Суворов. Его приказ продублировали командир Черноморской гребной флотилии Де-Рибас и командир казачьей флотилии А. А. Головатый. Если следовать логике приведенного выше суждения (о «слабости казачьего вооружения»), то получится, что великий русский полководец, вооружив казаков короткими пиками, заранее обрек их на поражение и истребление. Но «этого не может быть потому, что не может быть никогда». Разгадка приказа Суворова, как нам представляется, заключается в следующем.


Во-первых, у казаков не было иного оружия для рукопашного боя, кроме пик. Второе объяснение мы находим в трудах известного специалиста в области военной истории русской пехоты О. Г. Леонова. Уже Русско-турецкая война 1735—1739 гг. показала, что наиболее эффективным оружием против турецкой стремительной сабельной атаки «юринь» являются именно пики. X. Манштейн писал: «...пошли колонною на неприятеля, и ...в этом случае действовали только пиками, как единственным оружием, которым можно обороняться от турецких сабель».

В 1786 г. М. И. Кутузов вооружил своих отборных стрелков пиками для защиты в ближнем бою. В 1788 г. главнокомандующий князь Г. А. Потемкин решил оснастить сводные гренадерские батальоны — отборную русскую пехоту, обученную рукопашному бою, — таким же коротким древковым оружием — «ножами на ратовищах». Часть таких «военных ножей» получили и черноморские казаки. Таким образом, А. В. Суворов, учитывая опыт рукопашных боев с турками, ввел короткие пики именно «для способнейшего действия» и уж никак не для ослабления своих малочисленных штурмующих колонн.

В одном из войсковых документов начала XIX в. есть прямое указание на то, что «в пешем войске сабли по надобности не употреблялись прежде...». Напомним, что пешие казаки составляли примерно 80—90% от общей численности войска. Но, может быть, казачья кавалерия, достигавшая в лучшие времена тысячи человек (речь идет о реальных бойцах, а не о списочном составе), была поголовно вооружена саблями? Документы этого не подтверждают. В журналах входящих и исходящих бумаг сообщается об отпуске в конную команду только ружей и пистолетов. Собственных же сабель у казаков конной команды не могло быть в значительном количестве. Связано это с тем, что большую часть конных казаков составляли наемники, то есть люди, служившие за казаков-хозяев.

На одежду и вооружение своих наемников каждый казак-хозяин тратил минимум средств. О вооружении конной команды мы легко можем узнать из рапортов ее командира полковника 3. А. Чепеги. Скажем, за 1789 г.: «ружей 1500, пистолетов 1000, ратищей 1000».

Подобных документов можно привести еще немало. Но есть общая ведомость вооружения всех казаков Черноморского войска с указанием оружия как собственного, так и казенного. В ней указаны даже ножи, но о саблях ни слова.

Как явствует из источников тех лет, сабля не считалась оружием нужным и обязательным для казака. Она ему не полагалась и «по штату». В целом ряде приказов встречается стандартная формулировка: «...подтвердить о имении вооруженности по штату ружьем, пистолем и пикою».

Войсковой судья А. А. Головатый предпринял попытку вооружить саблями незначительную по численности команду казачьих канониров (227 человек в июле 1789 г.), которым в силу их воинской специальности обременительно было иметь дело с ружьем или пикой. Все они находились на канонерских лодках казачьей флотилии. «Желает всяк из них иметь по сабле или пистолету», — писал Головатый князю Потемкину в июле 1789 г. Сабель фактически безоружным канонирам не дали, а лишь выделили 17 августа русские военные ножи, которые насаживались на древки.

Естественно, описанный комплект вооружения: ружья, пики, пистолеты — сохранился и после переселения Черноморского казачьего войска на Кубань. Представим короткую хронологическую подборку документов на этот счет. 16 декабря 1792 г. войсковой судья А. А. Головатый, озабоченный большим количеством записавшихся в казаки безоружных людей, приказывает полковнику С. Белому: «...и как оным так и старым (казакам. — Б. Ф.) притвердить о имении вооруженности по штату ружьем, пистолетом и пикою на непредвиденные случаи». 2 февраля 1793 г. подобный приказ идет всем командирам войска: «Подтвердите иметь военное орудие, яко-то ружья, пистоли и пики». 23 августа кошевой атаман 3. А. Чепега вновь требует: «...сколько у каждого хозяину будет сынов и работников... на всякого имели ружья и пики непременно». В этот же день атаман приказывает кордонным старшинам следить за тем, чтобы поселившиеся около кордонов казаки имели ружья и пики. В сентябре 1793 г. наступило время первой смены пограничной стражи. Требуя из селений 1000 казаков, 3. Чепега приказывает «выставить их во всей готовности яко-то с парою лошадьми, ружьями, пиками и всем к воинству принадлежащим».

В ордере первому городничему Екатеринодара Даниле Волкорезу от 19 ноября 1793 г. предписывалось смотреть за жителями, «дабы все на всякую мужеска пола взрослую душу имели мушкеты исправные и пики...». Для войскового есаула была составлена особая инструкция, по которой он обязан был следить, «чтобы у кордонных казаков, а в селениях у жителей на всякую мужеска пола душу были исправные ружья, пики...».

Во всех этих приказах о саблях никто и не вспоминает, но обратите внимание — из них «исчезли» и пистолеты. Все очень просто: война закончилась и массовые поставки оружия из русской армии прекратились. Казакам пришлось теперь одеваться и вооружаться за свой счет. Для многих из них это оказалось непосильным бременем. В этих условиях уже не до пистолетов, малополезных на кордонной службе. Войсковое руководство пытается заставить казаков приобрести хотя бы ружья и пики.

Бедность большей части казаков, их неустроенность на новом месте, отсутствие промышленных и торговых центров — вот далеко не все факторы, обусловившие просто бедственное положение дел с вооружением в конце XVIII в. Есть сотни документальных свидетельств об уровне боеспособности черноморских казаков в этот период и их оружии, но мы приведем здесь лишь одну выдержку из письма войскового атамана Т. Т. Котляревского от 20 июня 1798 г.: «К крайнему прискорбию моему из получаемых мною от войскового правительства и пана войскового есаула уведомлений о пограничных происшествиях, вижу нашей пограничной стражи такую слабость, что уже закубанские хищные народы, в наши пределы переезжая без опасности, берут от нас скот, аки свой собственный, и казаков, по два человека разъезды делающих, захватывают в свои пределы, а против лящихся им ранят и в смерть убивают; наши же стражи хищников ни единаго не поймают и тем умножают войску порок и бесславие. Сему поводом нижеизъясненная причина и вам довольно известная, что на границу поставлено казаков только тысячу пятьсот человек, да и те почти все наемные, нездоровые и малолетние и, по причине частых им перемен, к воинскому делу не привыкшие, которые, не повинуясь кордонным старшинам и не имея у себя исправных воинских зброй (оружия. — Б. Ф.), а конные — добрых лошадей, будучи одеты в тяжелую одежду, на не приученных лошадях, — всегда бывают показанным хищникам смешным игралищем в жертву».

Еще несколько документов конца XVIII — начала XIX в., свидетельствующих об отсутствии сабель у черноморцев в указанное время. В 1796 г. от Черноморского войска было наряжено два полка (1000 человек) «исправных молодцов» для участия в Персидском походе. Казаков предполагалось использовать на лодках и конными. Учитывая последнее обстоятельство, атаман Чепега обратился в войсковое правительство с предложением снабдить казаков пиками, «так как оные употребляться будут и конными». 12 февраля правительство приняло решение о выдаче пик. Кстати, после похода казаки подняли бунт, названный позже Персидским. В Петербург отправилась депутация в составе 14 казаков. За войсковой счет им купили приличную одежду. Сабель, естественно, ни у кого не было. В Москве для трех казаков приобрели сабли по 4 руб. 50 коп. каждая и на 8 рублей пасовых ремней.

В 1798 г. Черноморское войско выставило претензии к Турции «за имущество, заграбленное черкесами» в разные годы. В обширном списке есть все что угодно, но нет ни одной сабли. И это понятно, так как в рапортах пограничных командиров о захваченных в плен или убитых кордонных казаках сабли также не упоминаются. Кстати, все рапорты о военных столкновениях с черкесами мы проанализировали в аспекте интересующей нас темы. Формулировки о действии оружием следующие: «...с ружей и пистолетов отражался», «дружно им (черкесам. — Б. Ф.) в глаза сделал ружейную перепалку», «казаки отстреливались и сражались на пиках...», «...выбросили все патроны», «...ударили в ратища» и т. п.

И последний интересный документ — рапорт атамана Ф. Я. Бурсака генералу Михельсону, датированный 2 июня 1800 г.: «В подкрепление двух егерских полков Драшковича и Лейхнера собрал я команду в 2005 человек казаков, вооруженных по-надлежащему ружьями, пистолями, пиками. Старшин конных 140, пеших 38. Казаков конных 879, пеших 949».

Есть еще немало подобных прямых и косвенных свидетельств, но и приведенных вполне достаточно, чтобы сделать следующий вывод: сабля у черноморских казаков не принадлежала к категории массового и типичного оружия, а являлась скорее исключением, чем правилом. Конечно, говорить о полном отсутствии сабель в Черноморском войске в этот период будет неверно. Речь идет лишь о массовом вооружении рядовых казаков холодным клинковым оружием, а точнее — об отсутствии такового.

Безусловно, у отдельных простых казаков сабли имелись, но количество их настолько мизерно, что лишь оттеняет общую тенденцию. Из собранных нами более тысячи описаний имущества казаков не наберется и двадцати свидетельств о наличии сабли. Из примерно двухсот описей имущества участников Персидского похода 1796 г. «сабля проста» (о том, что это, по нашему мнению, означает, чуть ниже) зафиксирована лишь у одного казака. В то же время все три попавшие в списки старшины владели саблями.

Мы обратили внимание, что практически во всех документах, где о сабле хоть как-то упоминается, она является принадлежностью казачьих старшин. Рискнем предположить, что сабля в этот период была, прежде всего, ранговым знаком различия, показателем социального статуса ее владельца. На эту мысль нас наводит и тот факт, что в Польше (а «польское влияние» на казаков было значительным) сабля служила признаком принадлежности к шляхте.

Со всей определенностью на статусный знак сабли указывает и видный историк запорожского казачества А. А. Скальковский. Говоря об оружии казаков, он пишет: «Ружье, два пистолета и пика составляли их вооружение; сабли — принадлежность дворянства носили: полковник, сотники и хорунжий».

Мы не располагаем данными, позволяющими судить о степени распространенности сабель среди старшин Черноморского войска. Судя по всему, далеко не все из них владели саблями (в описях имущества многих войсковых чиновников они не указаны). Во всяком случае, даже такой известный казачии военачальник, как войсковой полковник Савва Белый (будущий командир гребной флотилии), в 1789 г. взял саблю в долг у полковника М. Гулика. В 1795 г. С. Белый скончался, так и не вернув саблю, что и стало поводом к разбирательству этого случая на заседании Черноморского войскового правительства 2 июня 1795 г.

Учитывая последующую историю холодного оружия в Черноморском войске, прохладное отношение к нему казаков, уровень технического владения им, мы склонны предположить: сабля в среде черноморцев была не столько боевым оружием, сколько атрибутом старшины и просто деталью нарядного костюма.

Какие же типы сабель бытовали в Черноморском войске в конце XVIII — начале XIX в.? Ответим на этот вопрос, опираясь исключительно на письменные источники и не строя никаких, казалось бы логичных, предположений. За тридцать лет работы с архивными документами мы изучили все дела Черноморского войска, причем все подряд, не обращая внимания на заголовок. Такой тотальный просмотр выявил всего около пятидесяти сообщений о старшинских саблях. Свидетельства эти разного характера: сабли в описях имущества умерших; сабли, конфискованные в счет оплаты долгов; «арестованные», пожалованные, украденные, купленные... Все описания предельно лаконичны.

Чаще всего в документах упоминаются сабли турецкие. Приведем несколько типичных описаний: «шабля турецка»; «сабля турецкая, обделанная под серебром с пехвами»; «сабля турецка с серебряным подкрыжником»; «сабля с темляком турецка»; «сабля турецка, оправлена серебром с вызолоченными жучками». Два самых подробных описания выглядят так: «сабля турецкая в серебре вся оправленная и ножны, осаженные камнями с позолотой»; «сабля турецкая, железко мусерное, а ножны в серебро оправлены и в середине зеленый бархат».


Словари и переводчики с украинского языка не помогли нам определиться со словом «мусерное». Понимая всю неуместность наших дилетантских этимологических упражнений, рискнем все же предположить: перед нами искаженное слово «Миср», то есть Египет. Отсюда название известного шлема «мисюрка». Мы не думаем, что составитель документа указывает на египетское происхождение клинка, скорее речь может идти о территориально не локализированной группе клинков с арабского Востока. Но возможно и другое объяснение: термин «мусер»/«мисер» в лексике черноморцев того времени мог означать слово «булат». На эту мысль нас наталкивает сообщение о турецком кинжале с клинком «белого мисеру». Невольно вспоминается «байяз истамбули» — «белый стамбульский» булат. Это довольно редкий турецкий сорт пятнистого (крапчатого) булата с узором из множества мелких блестящих светлых и темных зерен и фоном, усеянным крупными светлыми пятнами и неровными штрихами.
Старый
 
Сообщения: 1734
Зарегистрирован: Пт июл 03, 2009 4:14 am

Re: Сабли Кубанских Казаков. Б.Е.Фролов

Сообщение Старый » Пт июл 04, 2014 11:07 am

К турецким, очевидно, следует отнести и «саблю табанную», принадлежавшую прапорщику Сутыке. В 1796 г. он основательно проворовался, и все его движимое имущество было конфисковано и выставлено на распродажу. Тут и появилась «сабля табанная с серебряным подкрыжником и темляком». Сутыка заявил о покупке этой сабли за 72 руб. 50 коп., но в продажу она пошла за 20 руб. 50 коп.

Составитель документа дал атрибуцию сабли Сутыки по наиболее яркому ее элементу — булатному клинку (табан — серый сетчатый персид¬ский булат). Скорее всего, речь идет о турецком шемшире, выкованном из персидской булатной стали. Да и серебряный крыж говорит в пользу Турции, для Персии более характерен стальной.

Мнение о турецком происхождении сабли Сутыки косвенно может подтвердить и описание сабли майора Д. Евсюкова за 1804 г.: «сабля турецкая в серебряной оправе, полосы булатные под названием атабин и серебряным темляком».

Наряду с подобными уверенными заявлениями о турецком происхождении сабель встречается выражение «сабля турецкого калибера». В лексике черноморцев слово «калибер» означало «образец», «форма». В архивных документах постоянно встречаются упоминания о «пистолетах нового калибера», «ружьях тульского калибера», «пиках старого калибера». То есть речь идет о саблях, выполненных наподобие турецких, в стиле турецких. Производство подобного оружия было широко распространено в Европе. Приведем описание одной такой сабли, хранящейся в коллекции КГИАМЗ (КМ-6248). Клинок узкий, малоизогнутый, однолезвийный, на конце обоюдоострый; в сечении — прямоугольной формы с широким скосом лезвия и разложистым обухом. Обух в сечении круглой формы, к концу постепенно уплощается и переходит в контрлезвие (в литературе для обозначения обуха подобной формы встретился термин «шомпольный обух», но нам он кажется не очень удачным).



С правой стороны на границе хвостовика и пяты выполнено клеймо «мертвая голова». Иконографически идентичное клеймо приводит в своей работе A. Demmin, относя его к золингеновским маркам XVIII столетия. С левой стороны на пяте выбито «KULL», на хвостовике — лигатура из трех букв: A, W и В (слитное написание у последних двух). По сведениям А. Н. Кулинского, Kull Peter — небольшая золингеновская фирма, работавшая в середине XIX в. На наш взгляд, клинок можно считать продукцией Самуэля Куля, работавшего ранее Петера.

Эфес — турецкого типа, с наклоненной закругленной головкой («в форме запятой», «каплеобразный набалдашник», «пистолетная рукоять»). Гарда простая, крестовая (крестовина с перекрестием), по казачьей терминологии тех лет — подкрыжник. Рукоять выполнена из листового серебра, украшена чеканными листочками винограда, фон разделан штихелем. Поверхность листьев дополнительно разгравирована штихелем. Верхний ус перекрестия на лицевой стороне был обрамлен перекрученной проволокой. На лицевой стороне рукояти, начиная примерно с середины, укреплены в латунных кастах шесть камней бирюзы. Огранка типа «кабашон». Касты обрамлены перекрученной проволокой. Техника исполнения: рукоять изготовлена из двух половинок, выбитых на форме и сваренных по ребрам. Цветы чеканены двумя-тремя чеканами, на границах подрезаны штихелем. Клинок был закреплен в рукояти на какой-то мастике. Ее основной, если не единственный, компонент — канифоль. При нагревании во время реставрации масса быстро расплавлялась, издавая характерный канифольный запах. Ножны выполнены из двух половинок дерева, обтянуты тремя кусками черной кожи. Кожа посажена на клей и сзади по центру дополнительно скреплена нитками (шов грубый, прямо через край). Прибор ножен: устье, обоймицы и наконечник — из серебра, декорированного в стиле эфеса. На устье с лицевой стороны установлено по вертикали семь камней бирюзы разной величины; огранка — кабашон. По низу устья шесть круглых гнезд, оформленных крученой проволокой. Такой же проволокой украшено и ребро устья на выпуклой стороне. На обоймице закреплено пять камней бирюзы, образующих крест. На верхнем и нижнем краях по семь круглых гнезд. Наконечник был украшен десятью камнями бирюзы, осталось только шесть. Верх оформлен семью гнездами из проволочных кружков. Устье и обоймица надеты на дерево встык с кожей, а наконечник — прямо на кожу. Кольца на устье и обоймице продеты в петли в форме бочоночков. Петли припаяны к пластинкам, а они уже — к ребрам и деталей.


После турецких сабель вторую по численности группу составляют «сабли простые». У автора есть две версии относительно содержания этой краткой формулировки. В ряде документов «сабли простые записаны после «сабель под серебром». Возможно, речь идет об оружии, при изготовлении которого не использовались дорогие материалы и отсутствовал какой-либо декор. Скорее же всего, под «простыми» понимаются сабли валового изготовления, состоявшие на вооружении легкоконных полков или конкретно малороссийских казачьих полков. Это ординарное, фактически штатное оружие, через термин «простое» противопоставляется оружию «штучному». Вторую версию подкрепляет и то обстоятельство, что в начале XIX в. подобные легкокавалерийские сабли стали называть «обыкновенными». Фактически перед нами два синонима — простые» и «обыкновенные», разделенные десятью — двадцатью годами.

Таким же дискуссионным, как «сабли простые», остается вопрос и о «саблях черкесских». Сведения о них появляются в документах после переселения войска на Кубань. Перед нами дилемма: действительно ли речь идет о саблях или так казаки в то время называли шашки? Похоже, что слово «шашка» еще не было широко известно черноморцам, во всяком случае, в письменных источниках оно не употребляется. И это довод в пользу шашки. Стандартное описание этих сабель: «сабля черкесская с серебряными поясками» — никогда не встречается при описании других разновидностей сабель, да и сами «пояски» невольно наводят на мысль об узких шашечных; обоймицах. В своем замечательном исследовании Э. Г. Аствацатурян сообщает об отсутствии сабель XVIII и XIX вв. среди коллекций черкесского оружия.

В то же время факт отсутствия черкесских сабель в музейных собраниях не может служить доказательством отсутствия их у адыгов вообще. Понятие «сабля, или шашка черкесская» в значительной мере условно (равно как и «казачья сабля») и может трактоваться не только как оружие, изготовленное адыгами (на чем и строится их атрибуция), но и как употребляемое ими. На отдельных рисунках европейских путешественников XVIII в. адыгские князья изображены с саблями. Есть свидетельство современника об «очень кривых саблях» абхазских старшин.


С 1820-х гг. слово «шашка» не сходит со страниц войсковых документов, то есть оно уже прочно закрепилось в военной лексике казаков. И тем не менее сообщения о саблях черкесских по-прежнему встречаются. Не исключено, что в этом случае мы имеем дело с пресловутым «человеческим фактором», когда уровень образованности и эрудиции лица, составлявшего документ, творит с вещами удивительные метаморфозы.

Вот пример из тех лет. Начальник пограничного поста докладывает о захваченной у черкесов шашке и посылает ее в карантин. Чиновник карантина пишет уже об очищенной сабле. На аукционном торгу в Екатеринодаре речь вновь идет о шашке.

Попробуем все же сделать вывод. Да, представители черкесской знати продолжали носить сабли, которые играли, скорее всего, репрезентативную роль (как и у казачьей старшины), выполняя не столько боевую, сколько идеологическую функцию. А в походы и набеги они брали чаще всего шашки. Но «сабля черкесская», чтобы получить от казаков такое название, должна была обладать набором характерных и ярких черт отличающих ее от других сабель. Но такой тип черкесской сабли действительно неизвестен.

Б. Е. Фролов - "ХОЛОДНОЕ ОРУЖИЕ КУБАНСКИХ КАЗАКОВ"

Сайт создан в 2012 г. © Все права на материалы сайта принадлежат его автору!
Копирование любых материалов сайта возможно только при указании ссылки на первоисточник.
http://www.fshq.ru/Kuban_Cossack_saber.html
Старый
 
Сообщения: 1734
Зарегистрирован: Пт июл 03, 2009 4:14 am

Re: Сабли Кубанских Казаков. Б.Е.Фролов

Сообщение Старый » Пт июл 04, 2014 11:09 am

Подобным ярким этническим маркером мог быть только «длинный нож», то есть шашка. По-видимому, ее и обозначали первое время привычным термином «сабля».

Подобный перенос термина был вполне типичным для того времени. Верхнюю плечевую одежду адыгов, известную нам под названием «черкеска», казаки называли, как и свою одежду, — свита, добавляя определение «черкесская» (одежду ногайцев — «свита ногайская», татар — «свита татарская»). Черкеской же именовали совершенно другой тип своей казачьей одежды.

Все остальные разновидности сабель встретились нам в письменных источниках по одному разу. В эту группу, как ни удивительно, попала и «сабля польская». Зафиксирована она в документе 1802 г. Ее владелец участвовал в польском походе 1794 г., и тогда ему, вероятнее всего в качестве трофея, досталась сабля, которую В. Квасневич называет «костюшковка». Мы почти уверены, что «сабля арнаутская» представляет из себя балканскую саблю. Под названием «арнауты» нам известны албанцы, боснийцы, сербы, болгары, греки и представители других народов, служившие в турецкой и русской армиях.

Полной загадкой для нас (да и, вероятно, для автора документа 1802 г.) осталась «сабля в железных белых ножнах». Неудачей закончилась попытка атрибутировать «саблю кирасирскую», зафиксированную в документе 1801 г. в описи имущества войскового старшины Орла. Возможно, речь идет о палаше, или, что еще более вероятно и о чем есть упоминание в литературе, переделке из старого русского палаша. Еще более вероятно, что упомянута сабля, использовавшаяся, по предположению А. Н. Кулинского, в созданном Г. А. Потемкиным в 1790 г. кирасирском полку, расформированном после смерти князя. Хотя в «Инструкции о приеме оружия с казенных заводов» за 1810 г. указаны «сабли кирасирские и уланские».

В журнале Войсковой канцелярии за 1802 г. в имуществе умершего поручика Косовича отмечена «сабля малороссийская под серебром с позолотою». Уже не одно поколение украинских ученых пытается ответить на вопрос: что скрывается под понятием «украинская казачья сабля»? На Третьей Всесоюзной конференции историков оружия заведующий отделом Государственного исторического музея Украинской ССР В. А. Сидоренко сформулировал проблему следующим образом: «В XVI в. встречается термин «козацкая сабля». Это были главным образом сабли иранского или турецкого типа... Пока очень трудно выявить особенности, которые вносили украинские мастера в изготовление этих сабель, а также и других видов оружия».



Главный хранитель фонда оружия Львовского исторического музея Б. В. Мельник в одной из публикаций 1994 г. пришел к выводу, что украинской казачьей сабли не существует не только как особенного морфологического типа, но и как предмета местного производства. Автор статьи «Сабля» в казачьей энциклопедии С. Ф. Плецкий признает, что тип украинской сабли пока еще точно неизвестен.

Историк-оружиевед Д. В. Тоичкин на основе изучения коллекций оружия украинских музеев, изобразительных и письменных источников пришел к следующим выводам. Сущность понятия «украинская казачья сабля» он относит к числу острых и дискуссионных.

Исследователь обращает внимание на отсутствие свойственных исключительно Украине морфологических типов сабель. «Козацька шабля — это понятие, которое объединяет разнообразные типы холодного оружия, распространенные на украинских землях. В XVII в. казацкими саблями фактически называли «гусарские карабелы».

Окончательное заключение ученого таково: «...про украинскую казачью саблю можно говорить в первую очередь как про оружие одного из распространенных в Украине морфологических типов, смонтированного местными мастерами-сабельниками, о деятельности которых свидетельствуют многочисленные письменные источники». Думаем, что это взвешенный подход, им можно руководствоваться и в поисках «русской сабли» XVI-XVIII вв.

Но все-таки, как же казаки в 1802 г. идентифицировали саблю как «малороссийскую»? Вряд ли речь может идти об особенностях выковки и монтажа, скорее о стилистических и художественных. В любом случае какие-то характерные черты, позволявшие эрудированному современнику выделить отечественное производство, несомненно, были.

В своем труде Д. В. Тоичкин описывает саблю персидского типа, хранящуюся в фондах Харьковского исторического музея. Она была найдена на острове Чертомлык. Исследователь считает саблю работой украинских мастеров XVIII в. На эту мысль его наводят форма и стиль эфеса. В нем сочетаются иранские, балканские и турецкие оружейные традиции, которые нехарактерны для каждой из них отдельно.


Эфес — открытого типа, цельный, вылит из бронзы. Гарда простая, крестоподобная. Короткие концы крестовины имеют шарообразное окончание, верхнее плечо крестовины отломано. Перекрестие ромбовидной формы, шипы широкие. Оливкоподобное навершие подражает форме классического шамшира. Эфес покрыт растительным орнаментом в виде виноградных гроздьев и листьев. В Краснодарском историко-археологическом музее хранится сабля (КМ-1764) с абсолютно идентичным эфесом. По странному стечению обстоятельств у него так же отломано верхнее плечо крестовины (и вдобавок оба шипа перекрестия). К описанию Д. В. Тоичкина добавим, что эфес отлит из двух половинок, довольно грубо спаянных латунью. Если украинский ученый не ошибся в своей атрибуции, то наша сабля (конечно, с другим клинком) прибыла на Кубань с каким-то черноморским старшиной.

Завершая обзор письменных свидетельств, упомянем четыре жалованные сабли. Атаману 3. Чепеге и войсковому судье А. Головатому по одной сабле пожаловала Екатерина II и по одной — князь Г. А. Потемкин. О типе сабель князя не известно ничего. Царская сабля Чепсги была «осыпана дорогими каменьями». Судье Головатому императрица 14 апреля 1790 г. пожаловала золотую саблю. У нее была интересная и трудная судьба, в конце концов она оказалась за рубежом. Автор видел эмигрантский казачий журнал с фотографией этой сабли. Крайне низкое качество изображения не позволяет ее воспроизвести, о ней даже судить с уверенностью трудно. Более всего она похожа на гусарские сабли второй половины XVIII в. Видна планка на спинке рукояти, переходящая в слегка наклонную головку. Крестовина с перекрестием переходит в дужку под прямым углом. Прибор ножен состоит из устья, обоймицы и короткого наконечника.

Число известных автору изобразительных источников невелико. Мы сознательно исключили из их числа украинские народные картины «Казак Мамай», хотя в музейной коллекции среди них есть написанные уже на Кубани. Ведь народный живописец, следуя иконографической традиции, мог изобразить на картине типы сабель, давно уже вышедших из употребления. С другой стороны, он мог «сконструировать» полностью или частично фантазийные образцы, никогда не существовавшие в реальной жизни.


Таким образом, в нашем распоряжении остается лишь три репродукции, на которых хоть как-то видно оружие. Это портрет войскового судьи А. А. Головатого (1792 г.) кисти М. М. Иванова, «Наказание палками у черноморских казаков» Х.-Г. Гейслера (1801 г.) и «Черноморский казак» Е. М. Корнеева начала XIX в. Атрибуция оружия по изобразительным источникам — крайне ненадежное и рискованное занятие. Поэтому саблю, изображенную на портрете А. А. Головатого, мы осторожно назовем «саблей восточного типа». Очень похожие сабли мы встречаем на портретах донских старшин XVIII в.

На рисунке Х.-Г. Гейслера «Наказание палками...» стоящий спиной к зрителю войсковой чиновник среднего звена вооружен легкокавалерийской саблей в железных ножнах. Как мы предположили выше, именно такие сабли в документах конца XVIII в. могли называть «простыми». Два крайних справа казака вооружены шашками.

Черноморский казак на рисунке Е. М. Корнеева имеет полный комплект вооружения, но идентифицировать оружие невозможно. Бросается в глаза пика, больше похожая на гарпун. Скорее всего, это «конструкт» художника, но настораживает одно обстоятельство. На рисунке М. М. Иванова «Штурм Измаила» (1790 г.) в руках у черноморских казаков мы видим короткие пики с огромными, в треть длины, боевыми наконечниками; мало того, они граненые и сильно расширяются к древку. Про ружье можно сказать только лишь, что оно тяжелое и явно архаичное для своего времени. Сабля же, судя по крестовине с загнутыми в разные стороны концами и (как нам видится) отдельной металлической головкой, возможно, представляет из себя что-то похожее на «орлиную саблю» XVIII в.

Подведем предварительные итоги. В конце XVIII — начале XIX в. сабля не входила в разряд обязательного для казака оружия. Целый массив разноплановых источников подтверждает ее отсутствие на вооружении рядового казачества. Упоминание сабель в документах почти всегда связано с войсковыми чиновниками. По нашему мнению, сабля являлась ранговым знаком отличия казачьей старшины, репрезентативной, праздничной вещью. Отчетливо прослеживается пристрастие черноморских панов к саблям турецким или турецкого типа.



Попробуем представить вооружение черноморского казака той эпохи. «Вооруженность по штату» полагалась следующая: ружье, пистолет, пика. В годы Русско-турецкой войны 1787—1791 гг. основным огнестрельным оружием черноморцев стало уставное оружие русской армии. Уже в январе 1788 г. войску передали 499 пар пистолетов, а в феврале доставили «карабины винтовальные и гладкие». Затем из Херсонского цейхгауза и отдельных полков армии поступают новые крупные партии карабинов. Установить, какие именно модели передавались казакам, не удалось.

Скорее всего, «новые» гладкоствольные и нарезные карабины являются кавалерийскими карабинами 1775 г. Упоминаемые в документах бывшие в употреблении» карабины могут означать любой устаревший образец, снятый с вооружения регулярных войск. Ружья, очевидно, отпускались пехотные или драгунские. Пистолеты, вероятнее всего, принадлежали к группе так называемых сборных пистолетов, то есть собранных из отремонтированных частей пистолетов разных лет и конструкций. Во время войны их изготавливали в Кременчуге. Сделаны они были вполне добротно. Среди старшинского оружия очень часто упоминаются пистолеты «венетицкие», «виницкие» (возможно, речь идет о пистолетах из Венеции или вообще об итальянских).

С окончанием войны и переселением Черноморского войска на Кубань централизованные поставки армейского оружия прекращаются. Теперь ружья приобретаются на ярмарках и в торговых лавках. Как правило, это дешевые и посредственные ружья, отличающиеся большим разнообразием. До нас дошли сведения о наименованиях некоторых из них. И. Д. Попко писал о «терновках», «литовках», «арнаутках». По документам этих лет проходят еще «павловка», «бабакивка», «черноложка».

Судя по всему, «арнаутками» называли ружья балканского (а может быть, и вообще восточного) происхождения. Остальные названия, вероятно, происходят от имени мастера, торговца, места изготовления... По свидетельству В. А. Голобуцкого, «павловскими» ружьями широко торговали еще в Запорожской Сечи.

В XIX в. основным поставщиком оружия для Черномории становится Тула. Ружья поступают по трем каналам: войсковые заказы (чего никогда не было на сабли), ярмарочная торговля и розничная торговля в екатеринодарских лавках. В1811 г. тульские мастера изготовили для лейб-гвардии Черноморской конной сотни пистолеты «на турецкий манер», а ружья «на манер черкесский». В мае 1813 г. Черноморское войско заключило с тульским оружейником И. Н. Бривиным контракт на изготовление 2034 длинноствольных «винтовых» ружей. Принадлежали они к группе «сборных». В одном из документов сообщалось: «...замки не одного сорта, не подходят к ружьям и пистолетные».

Чтобы воссоздать цельный образ черноморца той эпохи, несколько слов о костюме. Подавляющее число казаков носили восточнославянскую народную одежду. В основной верхней одежде доминировали свиты. Повседневную одежду большинства казаков составляли сермяжные свиты, то есть шитые из домотканого некрашеного грубого сукна, преимущественно серого, коричневого и черного цветов. В одежде старшин и богатых казаков преобладает импортное сукно ярких цветов: синего, блакитного, желтого, зеленого (в источниках часто упоминается «аглицкая систа», «браславское сукно»). При возможности простые казаки старались пошить себе так-же «цветные» свиты, преимущественно синие. Часть казаков продолжала употреблять юпки — короткие куртки различного цвета, материала и происхождения.

В качестве дополнительной верхней одежды черноморские казаки использовали кожухи нагольные, кожухи крытые, шубы, серяки, киреи и бурки. Серяк — одежда для походов и непогоды в виде свиты с капюшоном — шился из грубого толстого сукна, обычно серого или коричневого цвета.


Рядовое казачество в качестве зимней верхней одежды использовало кожухи нагольные, то есть не покрытые материей овчинные шубы. Старшина и состоятельные казаки владели шубами, отделанными дорогим сукном и мехами. У войскового судьи А. А. Головатого были «шуба лисья под зеленым сукном с золотыми петлями» и «шуба волчья под красным сукном с золотыми петлями»; у прапорщика Сутыки — «полушубок, котовое нутро покрыто голубым сукном с обкладкою крымских сивых смушков».

Кирея, по мнению ряда исследователей, — одежда, аналогичная серяку, кобеняку. Но у черноморцев это явно праздничная одежда, пошитая из дорогого сукна. Бурки в тот период встречаются еще довольно редко. Их роль играют серяки. В тех случаях, когда в источнике указано происхождение бурки, она черкесская.

В штанах можно выделить три показателя: материал, цвет и тип. По материалу: «китаевые, парусовые, холстяные, бумажные, хрящевые, суконные»; по цвету преобладают серые, голубые, синие; по типу: штаны-шаровары и «штаны-портные».

Головные уборы: шапки-татарки, магерки, кучмы, чабанки, кабардинки, «шапки запорожские», «шапки круглые», малахаи, капелюхи, башлыки.

Попытки одеть казаков более-менее однообразно не увенчались успехом. За три года войны удалось пошить чуть больше двух тысяч кафтанов из сукна различных цветов. Достаточно уверенно можно констатировать наличие однообразной «форменной» одежды у немногочисленных казачьих канониров. 15 июля 1789 г. войсковой пушкарь Бакир рапортовал о наличии при артиллерии 228 канониров, из которых было «обмундировано 152 человека привезенным из Херсона красным сукном кафтанами».

Ситуация с одеждой рядовых казаков вполне ясна и может уточняться лишь в частностях. Сложнее определиться с офицерами. Часть казачьей старшины имела армейские чины, и не совсем ясно, носили ли они какую-либо унифицированную одежду. По мнению некоторых дореволюционных историков, казачьи офицеры «нашивали на свои кафтаны те именно галуны, какие полагались для мундиров этих чинов в войсках регулярных». Действительно, в описях одежды старшин мы часто встречаем свиты, обложенные штабским или полуштабским позументом. Но в документе 1797 г. нам встретилось интересное сообщение о наличии у секунд-майора И. Великого «коротенькой «юрской свиты» и «платья конного». То есть какие-то попытки регламентировать обычную бытовую одежду по родам войск имели место. Тем не менее говорить о существовании форменной одежды у офицеров Черноморского войска еще преждевременно, пока не появятся дополнительные серьезные факты.

Но вернемся к холодному оружию. Первое свидетельство о вооружении казаков саблями относится к 1811 г., и связано оно с формированием лейб-гвардии Чернсморской конной сотни. 18 мая 1811 г. военный министр отправил херсонскому военному губернатору Дюку де Ришелье предписание о выборе в число гвардии сотни конных казаков «из лучших людей... и потребного числа офицеров из отличнейших людей».

Де Ришелье, хорошо знавший ситуацию в Черномории, прекрасно понимал, что сами казаки не смогут обзавестись необходимыми образцовыми вещами. Кроме, можно сказать, перманентной проблемы с деньгами существовала еще одна: в Черномории не производили да и не продавали требуемые предметы вооружения и снаряжения. Уже 24 мая губернатор в рапорте к военному министру Барклаю де Толли предложил: «Сукны красное и синее на кафтаны и волтрапы, для единообразного вооружения карабины, пистолеты, сабли, шпоры, гербы к подсумкам... по примеру донских казаков отпустить из казны». Однако министр рассудил иначе и 2 июня сообщил Ришелье: «...снабжение сотни той мундирными и амуничными вещами, ружьями, пистолетами, саблями ...не принадлежит до комиссариата, но напротив, нижние чины в состав сотни назначенные, обязаны все то иметь от себя или от войска...».

Учитывая ситуацию, де Ришелье отдает распоряжение: ружья, пистолеты и сабли выбирать в войске. Атаман Черноморского войска Ф. Я. Бурсак посылает всем полковым командирам следующий приказ: «Предписал вам из полка вашего выбрать ружей, сабель, пистолетов, кои должны быть у казаков ...и чтобы ружья были черкесские или турецкие, мерою недлинные, сабли, пистолеты турецкой работы... Тем людям, у кого оные взяты будут, заплатятся из войска следуемые суммы».

Сбор оружия в полках закончился полным фиаско. В рапортах полковых командиров речь идет буквально о единицах ружей и сабель, в большинстве полков сабель вообще не нашлось. Цена турецких сабель от 5 до 25 руб. Чтобы спасти положение, от войска для закупки оружия командировали в Тулу зауряд-есаула Федота с 5000 руб.

Сведения об оружии Черноморской гвардейской сотни содержатся в одном архивном документе 1846 г. Именно тогда в Черноморском войске подготовили описания и рисунки формы обмундирования казаков с 1801 по 1825 г. для внесения в планируемое издание по истории одежды и вооружения российских войск. Таким образом, мы имеем дело не с первоисточником, а с ретроспективным свидетельством, отстоящим от описываемых событий на 30 лет. Нам оно представляется надежным. В 1846 г. еще были живы участники описываемых событий, и наверняка, у кого-то из них сохранились образцы оружия и снаряжения. Что говорится в этом документе по интересующему нас вопросу? Сабля офицерская: «Тульской работы с желтым эфесом, гайкою и наконечником, ножны деревянные, обтянутые черным хозом». Сабля казачья: «Таковая же, но только погрубее и тяжелее». Портупея у офицеров из красного сафьяна с серебряным прибором, у казаков — с медным.

Дополнив это более чем краткое описание изобразительными источниками (напомним, что в их основе лежат рисунки, подготовленные в Черноморском войске), мы можем предположить, что саблю гвардейских казаков туляки изготовили по образцу легкокавалерийской сабли конца XVIII в. В это время на вооружение русской кавалерии уже поступила сабля образца 1809 г., и вполне возможно, зауряд-есаул Федот сумел купить сабли для казаков из старых запасов Тульского оружейного завода. Не исключен подряд на изготовление сабель у тульских мастеров или на частной фабрике.

Описывая русскую легкокавалерийскую саблю образца 1798 г., А. Н. Кулинский указывает, что латунными могли быть металлические части эфеса офицерских сабель. Поэтому мы склонны считать, что указанный в цитированном выше документе «желтый эфес» относится лишь к саблям казачьих офицеров. Казаки, конечно же, имели на клинках сабель стальные эфесы; это подтверждают и рисунки, на которых изображены сабли в стальных ножнах с двумя гайками с кольцами и башмаком.

Приведем подробное описание легкокавалерийской сабли образца 1798 г., хранящейся в фондах КГИАМЗ (быть может, она из заказа 1811 г.?). Клинок стальной, слегка искривленный, однолезвийный, с одним широким долом, нижний край которого проходит по центру клинка. Толщина обуха у эфеса 5,2 мм, у острия — 2 мм; изгиб — 50/400 мм. Клинок сварен из двух полос; небрежность ковки видна на выщербинах и местах коррозии лезвия, где клинок раздвоился до 1 мм.

Эфес состоит из рукояти и гарды. Рукоять деревянная, покрыта черной кожей, с поперечными желобками. Их форма и способ изготовления не соответствуют технологиям XVIII — начала XIX в. Желобки выполнены на деревянном черене, а в то время желобковатость достигалась за счет обмотки черена шнурком. Кожа чрезмерно тонкая, эластичная, с ясно различимыми ворсинками (скорее всего, спил). Все это вместе взятое свидетельствует о том, что рукоять есть реконструкция гораздо более позднего времени.


Спинку рукояти покрывает металлическая планка, переходящая в головку. В развертке планка представляет букву «Т» с прямоугольным шипом в нижней части. После придания нужной формы на оправке верхние концы планки были спаяны латуныо (причем шов проходит не по центру, а несколько сбоку, а сверху припаяна тонкая (0,5 мм) пластинка закрывающая головку. Гарда состоит из крестовины с перекрестием и передней дужки. Конец крестовины шаровидный, слегка уплощенный по четырем сторонам, что дает в сумме восемь граней. К перекрестию крестовина расширяется до 27 мм. Перекрестие — в виде прямой граненой планки, слегка врезано в ребра крестовины и спаяно с ней латунью. С внутренней стороны крестовины чуть выше отверстия для хвостовика выбито углубление прямоугольной формы под шип планки.

Далее от крестовины под прямым углом отходит передняя дужка (они выкованы из одного куска стали), которая, расширяясь 10 мм снизу до 22 мм в верхней части, завершается - изогнутым шипом, входящим в головку. Сечение дужки в форме уплощенного треугольника (плоская сторона, естественно, Во внутренней части). Клинок крепится в эфесе за счет расклепки хвостовика прямо на головке.

Размеры: общая длина 860 мм, длина клинка 730 мм, ширина — 30 мм, центр тяжести — в 190 мм от эфеса.

Следующее свидетельство о поступлении сабель на вооружение черноморских казаков относится к Русско-турецкой войне 1806—1812 гг. От Черноморского войска на театр военных действий командировали 9-й пеший полк подполковника Паливоды. Казаки поступили в состав Дунайской гребной флотилии и на «канонерских баркасах» занимались перевозкой войск и грузов, участвовали в ряде сражений.

Фактически уже после окончания войны, 30 августа 1812 г., новый командир полка подполковник Матвеев в рапорте своему непосредственному начальнику капитану Попондопуло писал: «Сей полк, продолжая здесь службу беспеременно шестой год, лишился последнего обува и одеяния, с получаемого в год 12-ти рублевого жалованья ...никак себя исправить ни в чем не могут... Ныне же по власти господина главнокомандующего дунайскою армиею должны люди иметь у себя каждой — сабли, каковых хотя и получил часть, а других только полосок без ножен с доставшихся пленных турок, но во оных нет никаких исправностей... Покорнейше прошу о окипировании сего полка обувою и одеянием по числу 310 человек, а саблями по числу 160 человек на щет Черноморской войсковой суммы». Из текста документа не вполне ясно, все ли из 150 полученных сабель турецкие. Выдача требуемых еще 160 сабель вряд ли состоялась, так как поставка чего-либо за войсковой счет порождала столь обширную переписку, что хотя бы часть документов отложилась в войсковом архиве. К тому же переписываться уже было некогда — полк перебросили на войну с Наполеоном.

Кардинальные изменения в вооружении казаков произошли в 1816 г. в начале 1814 г. атаман Ф. Я. Бурсак, желая достичь единообразия в одежде казаков и придать им вид людей военных, ходатайствовал перед херсонским военным губернатором Дюком де Ришелье о выработке утверждении образцового мундира и амуниции. Губернатор 8 апреля ответил: «Я представляю это опытности Вашего превосходительства и прочих главных чиновников вверенного вам войска». Новую форму разработали чрезвычайно быстро, и уже 18 мая ее описание и четыре рисунка отправили в Херсон.

В отношении белого оружия в проекте говорилось следующее. Для офицеров конных полков: «Сабля обыкновенная на поясе черного сафьяна, шитого серебром, с серебряными пряжками и крючками, поверх пояса шарф»; для нижних чинов: «Сабля обыкновенная на поясе черного ремня, простроченного белыми нитками, с медными пряжками». Пешие полки: «Сабля и пояс к оной такие, как у конных». Что же понимали «главные чиновники» войска под «саблей обыкновенной»? Скорее всего, легкокавалерийскую саблю образца 1798 г. Для нас сейчас это не суть важно, так как никто и не стал выполнять приказ де Ришелье от 24 июня 1814 г. о заведении новой формы. Когда в феврале 1816 г. новый военный губернатор граф Ланжерон потребовал отчет о выполнении распоряжения своего «предместника», то Войсковая канцелярия с изумлением обнаружила, что за два года она не получила ни одного донесения из полков.

Тем временем в Петербурге были изготовлены и 11 февраля 1816 г. высочайше утверждены образцовые мундиры. 22 июня все образцовые вещи из столицы отправили в Кременчугское комиссариатское депо, где их получил хорунжий Летевский. Он доставил вещи в Екатеринодар и 29 ноября сдал на хранение войсковому казначею. При осмотре «образцовых вещей» оказалось, что среди них нет ни одной новой. Все они уже «были в употреблении» и к тому же «крепко поедены мулью». Две доставленные сабли имели погнутые ножны.

В самой первой описи обе сабли записаны как сабли Черноморской конной артиллерии. Дело в том, что 11 февраля было утверждено описание обмундирования для конно-артиллерийских рот войска Донского, распространенное затем с небольшими изменениями и на черноморских артиллеристов. В документах начальника Главного штаба, военного министра, херсонского военного губернатора речь всегда идет о высочайше утвержденных 11 февраля «мундирах для нижних чинов лейб-гвардии Черноморского эскадрона, Черноморской конной и пешей артиллерии и Черноморским казакам». Но сами вещи были, а описания нет. И в Черномории пользовались описанием, присланным из войска Донского: «Сабля железная, эфес с двумя дужками, ножны с двумя кольцами без обручей, портупея красной юфты на трех кольцах с тремя железными пряжками, аметр (воронкообразное гнездо для пистолета с левой стороны портупеи — Б. Ф.) черной юфты».

Мы просмотрели работы А. Н. Кулинского, В. Г. Федорова, Е. Молло, но не смогли найти среди русского оружия того времени саблю с двумя дужками. Очевидно, перед нами описка или же составители документа вовсе не учитывали столь обычную переднюю дужку. Во всех последующих документах Черноморского войска речь уже идет о сабле с тремя дужками. Вне всякого сомнения, в 1816 г. на вооружение Черноморского казачьего войска поступила легкокавалерийская сабля образца 1809 г. В фондах КГИАМЗ хранится пять сабель этого образца. При всей своей похожести и узнаваемости они несут весьма существенные различия в деталях. Опишем подробно одну из них (КМ-984).

Клинок изогнутый, с одним широким долом, однолезвийный, хотя боевой конец сведен почти на лезвие. У эфеса толщина обуха 8,3 мм. Пята очень небольшая, около 7 мм. Эфес состоит из рукояти и гарды. Деревянная рукоять была покрыта кожей, от которой сохранились лишь мелкие фрагменты под планкой; в настоящее время выкрашена черной краской. Спинку рукояти покрывает планка, переходящая в головку; сверху на нее наложено тонкое навершие (1 мм), на ней ромбическая шайба 3 мм толщиной, на которой и расклепан хвостовик клинка. Нижнюю часть рукояти обрамляет узкое тонкое (0,5 мм) кольцо, удерживающее планку и предохраняющее низ рукояти от повреждений. Гарда образована крестовиной и тремя дужками — передней и двумя боковыми. Наибольшая ширина крестовины 24 мм. Передняя дужка отходит от крестовины под прямым утлом, имея ширину 12,3 мм. затем на уровне верхней дужки резко уступом расширяется до 20 м и заходит в специальный паз, сделанный в головке. Для этого край дужки выбран полукругом (по форме рукояти), а в центре оставлена загнутая вверх крепежная лапка, упирающаяся в головку. Крепление боковых дужек к передней осуществлено в шип. Для этого на передней дужке путем надруба были выполнены клиновидные шипы, а в боковых дужках — соответствующие им по форме пазы. Скреплены дужки кузнечной сваркой. В верхней изогнутой части передней дужки пробито прямоугольное отверстие длиной 16 и шириной 4 мм. На гарде остались явные и грубые следы кузнечных инструментов и тисков. Ножны стальные, с устьем и фигурным башмаком. «Обручей» действительно нет. К ребру ножен прикреплены две узкие (9 мм) прямоугольные пластинки длиной 40 (нижняя) и 50 (верхняя) мм. К ним припаяны ушки для колец цилиндрической формы с внутренним диаметром 6,2 мм.

Размеры: общая длина 980 мм, длина клинка — 835, ширина — 36, толщина обуха — 8,3 мм, изгиб — 40/470 мм, центр тяжести — в 180 мм от эфеса.
Старый
 
Сообщения: 1734
Зарегистрирован: Пт июл 03, 2009 4:14 am

Re: Сабли Кубанских Казаков. Б.Е.Фролов

Сообщение Старый » Пт июл 04, 2014 11:10 am

Мы уже упоминали, что все пять сабель образца 1809 г., хранящихся в фондах музея-заповедника, имеют видимые на глаз отличия. Однообразно и качественно выглядят клинки. Различия в размерах вполне укладываются в границы допусков валового производства. Наибольшее различие в длине клинков равняется 30 мм, в изгибе —10 мм. Гораздо более разнообразны эфесы. У одной из сабель крестовина с левой стороны расширяется, образуя овальный щиток для защиты большого пальца. По-разному оформлены концы крестовины, сильно — до 8 мм — разнится ширина передней дужки в верхней части, а также сама форма перехода от узкой к широкой части дужки, форма и угол загиба крепежной лапки, степень изогнутости боковых дужек, сечение крестовины и дужек.

На трех саблях повреждена кожа рукояти и видно, что обмотка черена производилась по-разному и различной толщины шнурком. На одной рукояти использован любопытный способ фиксации: в черен вбиты клиновидные деревянные гвоздики Причем у крестовины они начинаются у самой планки, затем идут по диагонали, и последний гвоздь вбит у головки по центральной осевой брюшка. Все эти отличия объясняются условиями, в которых проходило вооружение. У казаков, как всегда, не было средств, да и сами образцовые вещи в продаже отсутствовали. Войсковая канцелярия потребовала от куренных атаманов, земских начальников, полицейских экспедиций, сельских полиций «сильнейше понуждать» казаков приобретать установленные форменные вещи. Эта мера не дала ничего. Тогда обмундирование и вооружение казаков особым указом возложили «на попечение полковых командиров». Последние начали «выбивать» с казаков деньги, брать их под залог в той же канцелярии «из разных сиротских сумм». Но дальше они действовали по-разному.

Командир 3-го конного полка войсковой старшина Стринский собирался кожаные вещи заказать в Москве, а железные и медные — в Туле и «наипаче как в казенных заводах по прочности оных». Командир полка Герк намеревался выбрать подрядчика в Черкасске, Стороженко — в Малороссии. Но большинство командиров обратились к уже известному им тульскому купцу и оружейнику Лентяеву. Наверное, при столь обширном заказе у Лентяева в Туле имелись субподрядчики. Войсковой полковник Порохня купил у того же Лентяева 100 сабель на собственные деньги, а потом взыскивал их с казаков.

С 1817 г. туляки стали привозить сабли для продажи в Екатеринодар. Подряды у туляков делали и казачьи артели через своих артельщиков. Отдельные командиры посылали в Тулу и Москву своих офицеров для приобретения форменных вещей за наличные деньги. Вскоре таких же чиновников с деньгами стала посылать Войсковая канцелярия. Наконец, стали делаться и войсковые закупки с переводом денег через Тульскую почтовую контору. Таким образом, оружие, приобретаемое у торговцев, заказываемое мелкими партиями у разных тульских мастеров, неизбежно должно было отличаться деталями от эталонного образца.

Стоимость сабли с портупеей в этот период составляла от 15 до 20 рублей (для сравнения: пика — 3,50 руб.). Интересно, что по документам сабля проходила в категории «прибор к мундирам» вместе с другими амуничными вещами. При отпуске предметов вооружения и снаряжения в казачьи сотни употреблялись выражения «конный прибор» и «пеший прибор». В последнем отсутствовали сабля и пистолет.

Примерно в эти годы в Черноморию прислали «Инструкцию о приеме оружия с казенных заводов» за 1810 г. Белому оружию полагалось быть сходным с образцовым, иметь хорошо закаленные и чисто выполированные клинки. Клинок не мог быть длиннее или короче на 2/10 дюйма, уже или шире — на 1/10. «Для проверки закалки гнуть и клинок должен выпрямиться, рубить сухое дерево 3-мя ударами с дополнительною силою и ударить 3 раза плашмя по доске. Если лезвие клинка заворотится, либо искривится или захлябится в эфесе — не принимать. Эфес по образцу, без трещин, шрамов, чисто выполирован».



Не успели черноморские казаки обзавестись саблями 1809 г., как в 1817 г. последовало утверждение нового образца легкокавалерийской сабли. Нам не удалось обнаружить приказ о ее введении в Черноморское казачье войско. Вероятно, она входила в употребление постепенно в течение нескольких лет. Первоначально русские оружейники работали на регулярную кавалерию, снабжая черноморцев некоторое время саблями старого образца из своих запасов. Затем полностью перешли на новый и стали, как обычно, продавать новые сабли и принимать на них подряды.

Опишем две сабли, относящиеся к этому образцу. Клинок первой из них (КМ-999) стальной, искривленный, однолезвийный, с одним широким долом. На правой стороне клинка в 30 мм от эфеса выбиты буквы «G» в кружке, «М» и «Э»; цифры «5» в кружке, «1» и «3». На обухе надпись иглой «Златоустъ марта 1832 года».
Старый
 
Сообщения: 1734
Зарегистрирован: Пт июл 03, 2009 4:14 am

Re: Сабли Кубанских Казаков. Б.Е.Фролов

Сообщение Старый » Пт июл 04, 2014 11:11 am

Эфес состоит из рукояти и гарды. Гарда образована крестовиной и тремя дужками — передней и двумя боковыми. Передняя дужка полукруглой формы (в отличие от прямой образца 1809 г.) плавно переходит в крестовину, которая с левой стороны имеет слегка изогнутый щиток в форме полуовала для защиты большого пальца. Верхний конец дужки крепится к головке, нижний — слегка загнут к обуху клинка.

Деревянная рукоять покрыта черной кожей, имеющей желобковатый вид за счет обмотки деревянной основы шнурком. Спинка рукояти покрыта металлической планкой, переходящей в головку. Венчает конструкцию ромбическая шайба толщиной 4,5 мм, на которой и расклепан хвостовик.

Ножны стальные, с двумя гайками с кольцами и башмаком. Сами ножны и прибор к ним спаяны латунью.

Размеры: общая длина 1020 мм, длина клинка 870 мм, ширина клинка 33 мм, толщина обуха у эфеса 9 мм, центр тяжести — в 170 мм от эфеса. Сабля кавалерийская офицерская (?) образца 1817 г. (КМ-975). Клинок слегка изогнутый, однолезвийный, однодольный. Обух плавно сходит с 8,5 до 1 мм, за счет чего бо¬евой конец приобретает овальную форму. Пята небольшая, приблизительно 5 мм. Эфес состоит из гарды и рукояти. Гарда образована крестовиной и тремя дужками — передней и двумя боковыми. Передняя дужка плавно переходит в крестовину, которая с внутренней стороны раскована на овальный щиток, загибающийся к рукояти, конец крестовины — в виде волюто¬образного завитка, наклоненного к обуху. Передняя дужка имеет круглое сечение (диаметр 7 мм), боковые дужки с вну¬тренней стороны плоские, с внешней — выпуклые. Рукоять деревянная, обтянута черной кожей, желобковатая заметно утончается к головке. Спинку покрывает узкая (14 мм) планка, переходящая в головку. С внутренней стороны в головке сделан П-образный вырез, за который крепится конец передней дужки (для этого в ней, в отличие от образца 1809 г., сделана специальная прорезь). Верх головки оформлен, как на солдатском образце: тонкое плоское навершие, выступающее за пределы головки на 1,5—2 мм, и ромбическая шайба, на которой расклепан хво¬стовик. Низ рукояти обрамлен кольцом шириной 6 мм. Размеры: общая длина 910 мм, длина клинка 775 мм, ширина клинка 25 мм, толщина обуха 8,5 мм, центр тяжести — в 140 мм от эфеса.

Судя по щиткам с внутренней стороны крестовины, обе сабли выполнены по образцу кавалерийских сабель для уланских полков. Выскажем свое мнение относительно легкокавалерийских сабель образца 1809 и 1817 гг. в контексте вооружения ими Черноморского войска. Обязать казаков заводить себе подобное оружие было решением весьма непродуманным. На наш взгляд, это неподходящий образец для нерегулярных войск. Впрочем, и офицеры регулярной армии были не в восторге: «Принятая у нас для легкой кавалерии сабля в железных ножнах не удовлетворяет своему назначению: она ломка, тяжела, лезвие легко притупляется в металлических ножнах, вися низко. Она оттягивает поясницу всадника, бьет по ногам лошадь на быстрых аллюрах, производит шум, который заглушает команду; кроме того, шум от сабли не дозволяет скрытых движений, так как он всегда преждевременно возвестит неприятелю о приближении кавалерии (во избежание чего сабли нередко обматывают соломой)».

Но если в регулярной кавалерии, действовавшей в сомкнутом строю, такая сабля более или менее успешно могла применяться, то для казаков она стала малоэффективным и, мало того, обременительным оружием. Тяжелый длинный клинок, тяжелый асимметричный эфес, норовящий провернуться в руке, тяжелые бряцающие ножны — уже одного этого достаточно, чтобы быстро и бесславно погибнуть под молниеносным налетом черкес.

Оценивая достоинства казачьего и черкесского оружия, известный историк черноморцев П. П. Короленко писал: «Черкесы острыми шашками перерубывали стоящую бурку, казаки тупыми саблями могли только огурцы рубить». Акцентировав внимание на слове «тупые», историк ушел от ответа о причинах этого явления. Дело не в качестве стали (тульская, а затем Златоустовская клинковые стали были отменного качества) и не в плохой заточке, а в отсутствии заточки вообще. Объясняется этот парадокс следующим образом. В Черноморском войске не было устойчивой традиции употребления в бою холодного клинкового оружия, да она и не могла возникнуть вследствие отсутствия такового. Вооружение саблями, начатое в 1816 г. (а фактически с 1817 г.), так никогда и не завершилось. Тяжелое материальное положение, неудачный образец холодного оружия, его малопригодность (или даже ненужность) на кордонной службе заставляли многих казаков уклоняться от приобретения сабель. Казаки, имевшие сабли, нередко не брали их на пограничную службу (часто с разрешения начальства), а если и брали, то, отправляясь в секреты и залоги, оставляли в постах. Материалы проверок несения службы на Черноморской кордонной линии подтверждают, что такое положение дел было не эпизодическим, а постоянны и массовым. Ну а если сабли не брали на боевое дежурство, то и затачивать их не имело смысла.

Приведем несколько примеров. В 1820 г. 1-ю часть кордонной линии осмотрел «походный атаман донских казачьих полков в Грузии и на Кавказской линии расположенных генерал-майор М. Г. Власов и нашел у казаков все сабли незаточенными. Из рапорта есаула Красновского, осматривавшею в том же году другие части пограничной линии: «Ольгинский кордон. Утренний разъезд был при одних ружьях, пиках, у некоторых по пистолету, а вообще без сабель»; «Протоцкий кордон. Принадлежащая вооруженность при них вся, только без сабель: «Копыльский. Без сабель и не каждый имеет»; «Андреевский — ружья и дротики, конные — ружья, пистолеты, сабли: «Смоляной Все без сабель»; «Новоекатериновский. Пистолеты и сабля ни у каждого. Разъезды чинятся при оружии, только без сабель: «Екатеринодарский. Ружье, пистолеты, дротики имеет не каждый... сабли отточены, но не у каждого». Как видим, только на посту в войсковой столице сабли оказались заточенными.

В феврале 1821 г. в 6-м пешем полку (439 чел.) было «способного» оружия: ружей 228, пистолетов 126, сабель 139. В заступающих на службу в том же году семи полках (4760 чел.) не хватало 1389 пистолетов и 502 сабли. Кстати, на следующий год из 3452 казаков, уходящих на границу сабли отсутствовали у 922.

Начальник 2-й и 3-й частей пограничного караула полковник Бурсак в январе 1822 г. донес, что «артиллерийские казаки ...не имеют у себя пистолетов, сабель и, словом сказать, никакого воинского оружия». В резервном полку, поступающем в 1824 г. на охрану границы (из 550 чел. списочного состава налицо был 391) недоставало 4 ружей, 198 пистолетов и 210 сабель.

К 1825 г. ситуация в конных полках заметно улучшалась. Если в 1823 г. сабель не имел каждый четвертый или пятый казак, то в 1825 г. в 5-м конном полку недоставало 47 сабель, в 7-м — 68. в 6-м — 20. По-прежнему огромная нехватка сабель ощущалась в пеших полках, в которых по приказу должно было быть более половины конных казаков. В целом положение дел с оружием продолжало оставаться тяжелым. В 1826 г. командующий в войске Черноморском генерал-майор Сысоев осмотрел людей, назначенных к походу в Персию: «У многих из них не имелось вооружения, как то: сабель, пистолетов и пик».

Войсковой атаман Г. К. Матвеев, оправдываясь перед начальством, так оценивал ситуацию: «Оружие каждый казак иметь вдруг не может, и никакие усилия к тому ни со стороны моей, ни со стороны полковых командиров не могут быть действительны: ибо их недостача у подрядчика ...препятствует иметь вдруг полное вооружение, а другие же по недостаточному состоянию не могут исправить себе вооружение в одно время, кроме которого нужна еще казаку хорошая лошадь и мундир. Впрочем, что относится до нужного и необходимого по роду здешней службы вооружения, как, например, ружье, то оные все казаки всегда имеют в надлежащей исправности».

Самым примечательным в словах атамана является признание ненужности сабель для черноморских казаков при защите границы. С учетом условий местности и сложившейся тактической схемы охраны кордонной линии, сабля для черноморцев была практически бесполезной, Ну зачем сабля пешему казаку, вся служебная жизнь которого проходила в ужасных кубанских плавнях среди камыша, тростника, болот, ериков, займищ, кутов? «Мрачна эта дымящаяся туманом закраина зеленых степей и синих гор... Дремучий, безвыходный камыш»! В вечерних сумерках казаки осторожно, таясь, часто ползком занижали залоги кордонной линии. Всю ночь они находились в засаде, а утром, еще до рассвета, так же осторожно и тихо покидали залоги. В подобных условиях сабля просто железный лом, который к тому же цепляется за все подряд своими кольцами и дужками эфеса. В случае нападении противника казаии встречали его ружейным огнем, при необходимости поспешно отступали в пост. Попробуйте убежать с кавалерийской саблей на поясе.

В силу тех же обстоятельств негде было «разгуляться с саблей и конным казакам. Во-первых, большинство из них несло службу пешими. Во-вторых, конные разъезды проходили также по глухим прибрежным тропинкам. Приведем выдержку из записок современника «Разъеядные стежки прокладываются по местам скрытным, нередко закрытым наглухо кустарниками и камышами». Чуть в сторону, и вы попади в «хмеречу» (чащу) или в болото.

Поэтому нас уже не удивляют приказы отдельных казачьих командиров, запрещавшие караульным казакам брать с собой сабли, «дабы хищники по звуку оных не могли приметить их движения». Одним из таких командиров был герой войны 1812 г., будущий атаман Черноморского войска А. Д. Безкровный. Не удивит нас теперь и следующая история. Казачий полк собирается на пограничную службу. Сотник Гордиенко обращается к командиру полка с вопросом: «...и прикажете ли брать из домов форменные сабли». Вопрос звучал бы нелепо, не знай мы контекста. «Форменная сабля» — стандартное выражение тех лет. Этим подчеркивается и ее соответствие высочайше утвержденному образцу, и то обстоятельство, что она является атрибутом «парата» — форменного парадного мундира.

Безусловно, на открытой местности в составе более-менее крупных кавалерийских масс (и при определенной выучке) сабля могла сыграть свою роль. Но крупные конные казачьи отряды собирались редко, в основном для участия в закубанских репрессалиях. К тому же черноморцы, как искусные стрелки, и в данном случае полагались более на ружье. Сабля являлась обязательной частью экипировки для полков, уходящих на внешнюю службу за пределы Черномории. Сбор одного, а тем более двух таких полков становился для войска настоящим бедствием. Со всех полков собирали хороших лошадей, мундиры, оружие.

В 1828 г. на Дунай уходил полк Животовского. Неимущим казакам этого полка доставили 30 сабель стоимостью в 5 руб. каждая из 6-го и 7-го полков и 26 портупей стоимостью по 6 руб. Войсковой казначей «искупил» 144 сабли для нижних чинов на сумму 720 руб.

Приведем несколько цитат (касающихся оружия) из приказов командира 2-го конного полка, направлявшегося в 1826 г. к западной границе. «Многие казаки имеют незнание кавалерийской езды, или от небрежения худо управляют лошадьми, еще хуже сидят на оных... Портупеи, кои должно иметь на себе только во время службы и не иначе как с саблею вместе, напротив носют во всякое время как простой пояс. У сих портупей задний ремень пришит вообще не в своем месте к стороне правому боку, должны же быть оные как раз на средине талии, а ремень сей оставляют праздным, который должно цеплять как и первый к кольцу сабли посредством пряжки...

...Видя, что мои словесные приказания не совершенно исполняют, нахожу нужным предписать: приказать нижним чинам поднимать сабли на портупее так, чтобы земли не могли доставать на вершок, ибо брязгание по земле казакам неприлично.

...Заметил я, что многие казаки носят саблю лишь на переднем ремне, а задний висит без употребления». Обращаем внимание на принятый в Черноморском войске способ ношения сабли на портупее — на вершок от земли.

...Все недостатки форменной сабли прекрасно разглядел командир Отдельного Кавказского корпуса генерал Ермолов. Он отмечал: «...сабли в железных ножнах и на длинных погонах не выгодны для казаков здешнего края, ибо с ними нельзя ни заложить секрета, ни выслать потайные разъезды, без того чтобы не быть открытым бесполезным стуком оружия, тогда как неприятель все сие делает беспрепятственно. Если мы будем иметь сабли, подобные неприятельским, они худшими не будут».

В конце 1821 г. Ермолов добился разрешения императора на отмену в Черноморском казачьем войске бесполезных кавалерийских карабинов и таких же бесполезных сабель. Но, дав такое разрешение, император отказался выделить от казны деньги на перевооружение казаков, что в конечном итоге помешало ввести действительно нужный тип холодного оружия. 7 февраля 1822 г. Ермолов дал указание командующему в войске Черноморском генерал-майору Власову: «Равномерно извольте приказать, чтобы впредь не выли заказываемы для войска сабли в железных ножнах наподобие драгунских». На запрос Власова о том, какое же оружие следует употреблять, Ермолов 10 июня 1824 г. ответил: «Я полагаю, Черноморского войска казакам гораздо лучше иметь шашки вместо употребляемых ими ныне сабель в железных ножнах. Впрочем, полагаю Вашему превосходительству сообщить мне по сему предмету ваше мнение».

В свою очередь Власов предписал дать заключение по этому вопросу Черноморской войсковой канцелярии. 26 октября 1824 г. оно и было представлено Власову. Канцелярия признавала, что шашки «способнее для казаков», но находила саблю «более приличествующей мундиру» (опять налицо малая практическая значимость клинкового оружия для казака). Впрочем, канцелярия соглашалась, чтобы казаки, «имеющие и не имеющие состояние», располагали бы и шашками (помимо сабель) во время нахождения на кордонной службе.

М. Г. Власов вслед за канцелярией тоже посчитал, что «шашки вместо сабель покажут большое неприличие, будучи несоответствующими форме мундира» и, в свою очередь, предложил следующее решение: «...нахожу полезнее казакам иметь сабли в железных ножнах, но гораздо меньшей величины, подобно офицерским с простой и прочной отделкой и с французским эфесом, которые могут быть и дешевле и способнее в верховой езде. Не воспретить также, иметь и шашки для употребления службе на кордоне, как оружие легкое и в действии со здешним неприятелем весьма способное. Нынешние же сабли в тяжелых железных ножнах позволить казакам продавать или донашивать». В свою очередь Ермолов сабли продавать и выписывать новые не разрешил, а приказал «для собственной безопасности дозволить казакам сверх сабель иметь и шашки, если кто пожелает».

Таким образом, шашка могла поступить на вооружение черноморских казаков еще в начале 20-х гг. XIX в. Принятое военным руководством паллиативное решение не могло принести кардинальных изменений. Мало кто из казаков мог «исправить» себе шашку на установленных условиях. Пока документально подтверждается проникновение шашки в среду офицеров. Для рядовых казаков главным клинковым оружием еще более 20 лет продолжала оставаться сабля.

В 1827 г. утверждается новый образец кавалерийской сабли. Эта сабля представляла из себя точную копию французской легкокавалерийской сабли образца XI года. На вооружение Черноморского войска сабля образца 1827 г. должна была поступить согласно высочайше утвержденному в 1828 г. «Описанию обмундирования казачьих войск и конно-артиллерийских рот Отдельного Кавказского корпуса». Само «Описание» поступило в корпусной штаб в октябре 1829 г., а в Черноморское войско — лишь в сентябре 1830 г. Приказ по корпусу последовал в феврале 1831 г.

Приведем описание одной из сабель этого образца (КМ-976). Клинок искривленный, однолезвийный (боевой конец обоюдоострый), с одним широким долом. В доле с правой стороны у эфеса выбито: две буквы «А», цифра «3», буквы «М», «Э». На мощном обухе (10 мм) надпись иглой: «Златоустъ июля 1827 года».

Эфес состоит из рукояти и латунной гарды. Рукоять деревянная, покрыта черной кожей, имеет поперечные желобки (они образованы за счет подкладки под кожу шнурка диаметром 1 мм). По бокам рукояти — две овальные выпуклые заклепки.

Спинку рукояти покрывает планка, переходящая в овальную выпуклую головку. На нижнем конце планки выполнен небольшой прилив, в который вставлен штырек, входящий в углубление крестовины и удерживающий планку.
Старый
 
Сообщения: 1734
Зарегистрирован: Пт июл 03, 2009 4:14 am

Re: Сабли Кубанских Казаков. Б.Е.Фролов

Сообщение Старый » Пт июл 04, 2014 11:12 am

Гарда образована крестовиной с перекрестием и тремя дужками — передней и двумя боковыми. Перекрестие в виде продолговатых овальных накладок с обеих сторон крестовины. На передней дужке выбиты в кружках три буквы: «3», «Н», «G».

Размеры: общая длина 1020 мм, длина клинка — 880, ширина клинка — 34, изгиб — 67/390, центр тяжести — в 148 мм от эфеса.

Портупея к сабле полагалась черной кожи, с двумя медными пряжками. С левой стороны к портупее прикреплялась черная кожаная ольстрядь для пистолета.

Подчеркнем одно обстоятельство. Введение новых образцов сабель вовсе не означало тотального перевооружения Черноморского войска. Казаки, имевшие сабли, продолжали выходить на службу с образцами 1809 и 1817 гг., и о замене их никогда никаких требований не предъявлялось. Новые сабли приобретались казаками, впервые выходящими на службу. Поэтому в каждом полку одновременно могли состоять на вооружении казаков все три образца русских легкокавалерийских сабель.

В целом же положение с обмундированием и вооружением казаков продолжало оставаться стабильно тяжелым. Всего несколько примеров. В 1830 г. урядник Гавриленко сообщает командиру полка, что он приложил все старания, «чтобы понудить и старых и новых казаков исправить мундиры и лошадей», но «казаки единогласно заявили ему, что кто, что мог исправить, тот уже исправил и ничего более не могут». Из вызванных в том же году на службу 35 казаков куреня Васюринского сабель не было у 14, пистолетов — у 19, зато ружья имелись у всех. В 3-й сотне 10-го конного полка (1833 г.) сабли имелись у 52 человек, портупеи — у 40. Командир 2-го конного полка в 1836 г. доложил, что «треть казаков не имеет лошадей и половина не имеют мундиров, равно и амуниция вся несходна противу образца».

Понимая всю остроту проблемы, войсковое правительство приняло решение: «Видя крайнюю бедность казаков, принимает в ограничение то, чтобы хотя оружие было у казаков исправное и надежное к действию; пестрота, разнообразие и вообще бедность в одеянии тогда только могут быть изглажены, когда благодетельная рука высшего начальства подаст пособие столь необходимое».

Итак, на вооружении черноморских казаков начиная с 1817 г. находятся (а точнее сказать — состоят) длинноствольные тульские ружья, солдатские пистолеты и легкокавалерийские сабли. Русские уставные сабли в Черномории именовали «калеберки». Терми активно используется в 1820-е гг. «Сабля-калеберка» — синоним названия «сабля форменная». Последнее выражение употреблялось (в документах) чаще и со временем стало единственным. 1831 г. в Черноморское войско поступило значительное количество белого оружия из армии. Седьмого ноября командующий войсками на Кавказской линии, в Черномории и Астрахани генерал-лейтенант Вельяминов сообщил атаману войска о позволении императора передать войску «все белое оружие, свезенное в Феодосию из-за границы Турецкой, оставленное там войсками бывшей 2-й армии». По данным Вельяминова, годным для нерегулярных войск оказалось: тесаков пехотных — 3004, сабель кавалерийских с медными эфесами — 278, с железными — 482, пик уланских — 71.

Из числа подаренного оружия сабли с медными эфесами (образец 1827 г.)поступили в конно-артиллерийскую роту, а 250 сабель с «железными кружными эфесами» (вероятно, образца 1817 г.) — в Черноморскую артиллерийскую пешую роту. Интересно, что в расписке о принятии сабель с железными кружными эфесами указаны и 17 сабель «казачьих старого калибера с плоскими эфесами». Возможно, речь идет о казачьих саблях, изготавливавшихся на Тульском оружейном заводе в начале XIX в. Есть и другая версия. Сабли Черноморской гвардейской сотни изготовления 1811 г., как войсковое имущество, после войны казаки должны были передать в войсковой цейхгауз. Не исключено, что именно их и получил командир артиллерийской пешей роты сотник Кухаренко.

Сабли с медными эфесами числились в конно-артиллерийской батарее (получившей номер 10-й) еще в середине 40-х гг., пока в 1845 г. командир батареи не заявил: «...состоят 233 старые с медными эфесами сабли, которые оказались при батарее совсем ненужными». Сабли передали в войсковой цейхгауз, где хранилось и остальное подаренное оружие.

Огромная закупка оружия и амуниции состоялась в 1837 г. В Черномории ожидали приезда государя. Надо было не ударить в грязь лицом. В Тулу и Москву был командирован отставной штаб-ротмистр Кордовский. Войско перечислило в Тульскую почтовую контору 12 тыс. руб. Сабли обошлись в 6 руб. 48 коп. каждая.

За выданные образцовые вещи с казаков, как обычно, стали взыскивать деньги. Но в 1838 г. для казачьих войск утвердили шашку, и командир Отдельного Кавказского корпуса приказал все полученные деньги вернуть обратно.

До сих пор речь шла об уставных образцах сабель. Однако удалось зафиксировать один переделочный образец, употреблявшийся на Кавказской линии. В 1833 г. на линию прибыли два малороссийских казачьих полка. Ружей у них не было совсем, сабли — «по образцу гусарских в железных ножнах». «Сабли сии, — докладывал генерал-лейтенант Вельяминов корпусному командиру, — во-первых, тем неудобны, что в железных ножнах скоро тупеют и, во-вторых, во время движения производят чрезвычайный шум и звон».

Он просит разрешения переделать их по образцу оружия линейных казаков. После долгой переписки поступило высочайшее соизволение на переделку вначале ножен, а затем и эфесов за счет полков. Идея понравилась, и для вооружения бывших крестьян Кавказской области, обращенных в сословие Кавказского линейного казачьего войска, было заказано 8000 сабельных клинков. Ножны, эфес и портупея планировались к изготовлению на месте по линейному образцу. В связи с этим и пистолет предполагалось носить за поясом.

Наверное, правильнее будет отнести их к шашкам. В случае с малороссийскими полками мы имеем дело с саблями, переделанными в шашки, во втором случае — с шашками, имеющими сабельный клинок.

Несколько слов о так называемом «дедовском оружии». В начале XX в. казакам разрешили выходить на службу с клинками, доставшимися им от отцов и дедов. За неимением таковых часть офицеров стала заказывать себе различные фантастические образцы. К ним, очевидно, можно отнести те, которые заводили кубанские офицеры, служившие в Средней Азии. Из воспоминаний знаменитого кубанского джигита Ф. И. Елисеева: «В Мерве туркменский кылыч я взял в кавказскую ножну, с изгибом вперед, т. е. противоположно, как носят туркмены с открытой рукоятью». Судя по всему, этот экзотический гибрид был явлением весьма редким. Совершенно точно, что в строю с подобными саблями никто не появлялся. Кадровые офицеры Кубанского войска обладали хорошим вкусом и чувством меры.

И последнее упоминание о сабле в Кубанском казачьем войске. В январе 1881 г. штаб Кавказского военного округа запросил начальника штаба войска: «Какого именно образца было выслано Вам золотое оружие с надписью «За храбрость», т. е. драгунского, кавалерийского или казачьего». В ответ ему последовал рапорт: «Золотое оружие с надписью «За храбрость» выслано мне пехотного образца, т. е. сабля образца, присвоенного офицерам Генерального штаба».

В заключение обрисуем место сабли в комплекте казачьего вооружения и ее роль в боевых столкновениях. Но вначале краткие характеристики казачьей конницы, линейной и черноморской. Одним из компонентов эффективной системы обороны границы у линейных казаков стала весьма боеспособная кавалерия. Заимствовав у горцев оружие, седловку, посадку, линейцы усвоили «живость и удаль своего противника», его уловки и тактические приемы. «Линеец — это тот же черкес, только русской национальности», — говорили на Кавказе. Выдающиеся боевые качества линейной кавалерии не раз отмечали как современники и участники Кавказской войны, так и последующие исследователи этого времени. А. П. Ермолов, не очень жаловавший казаков за недостатки, присущие нерегулярным войскам (и оставивший просто уничижительную характеристику Черноморского войска), писал, что линейцы «всегда отличались от прочих казаков особенной ловкостью, исправностью оружия и добротою лошадей». Зная о неспособности донских казаков самостоятельно противостоять горцам, он старался присоединять к ним линейных.


Участник ермоловских походов Бриммер, видавший линейных казаков в бою, заметил: «Любо было смотреть на удалых линейцев, видно было, что дело боится мастера». Автор статьи «Взгляд на Кавказскую линию» (Северный архив. — СПб, 1822) так оценивал линейных казаков: «Отважность, соединенная с ловкостью владеть оружием, и искусство управлять лошадьми... делает сие войско страшным для обитателей гор Кавказских».

Военные способности линейцев отметил и путешествовавший по Кавказу А. Дюма. «Линейный казак... — это единственный воин, который сражается как артист и находит удовольствие в опасности... Рассказывают о невероятной храбрости этих людей». По словам писателя, горцы отдавали четырех донских казаков за одного своего товарища (мы располагаем документами о подобных обменах и с черноморцами. — Б. Ф.), но линейного казака меняли только «один на один».

Просто превосходную характеристику дал линейным казакам представитель петербургского Славянского комитета майор Хвостов: «Линейцы — лучшие кавалеристы в мире, гораздо выше донских». Воинское мастерство и отвагу линейных казаков не раз отмечали русские военные историки. Эпизод из Русско-турецкой войны 1828—1829 гг. в описании В. Потто: «Линейцы перестреливались с чудесной кавказской джигитовкой. Но эти ученики суровых адыгов не любили долго жечь порох там, где можно было покончить одним решительным ударом... Линейцы выхватили шашки и, с гиком ринувшись вперед, смешивались с неприятелем. Минута — и делибаши, что значит обрекшие себя на гибель, скакали назад...» «Выдающиеся боевые качества» линейных казачьих полков, в частности Кавказского и Кубанского, отметили авторы многотомного исследования «Утверждение русского владычества на Кавказе». О «вошедшей в славу лихости и удали» линейцев писал Абаза. По его словам. Я. П. Бакланов всеми мерами стремился довести свой 20-й полк до уровня линеиных.

В Черноморском казачьем войске самым боеспособным родом войск считалась пехота, которая отличалась «неутомимостью, стойкостью и отличной стрельбой». И в конных, и в пеших частях выдающееся боевое мастерство демонстрировали пластуны — «особый разряд стрелков-разведчиков, предприимчивых, мужественных, неусыпных. А вот черноморская кавалерия оказалась далеко не на высоте и самостоятельного тактического значения не имела.

В какой-то мере это продолжение традиций Запорожской Сечи, где немногочисленная конница выполняла вспомогательные функции. Всем известно высказывание де Боплана о том, что 200 польских всадников разгонят 2000 наилучших запорожцев. Боплан очень компетентный и объективный очевидец. Ведь он в самых превосходных тонах отозвался о морских и пеших казаках, сотня которых под защитои табора готова была сразиться с тысячью поляков. Не все украинские ученые согласны с мнением Боплана. Но все, пожалуй, признают, что запорожская кавалерия не являлась решающей ударной силой на поле сражения.


Эти характеристики относятся к эпохе непрерывных битв, ко времени расцвета запорожского казачества. В Русско-турепкои войне 1768— 1774 гг. запорожская конница вела преимущественно партизанские действия, ограничивавшиеся, по словам А. Скальковского, набегами на татарские аулы. Часть бывших запорожцев, имевших боевой опыт, попала, конечно, в конницу Черноморского войска. Но большую ее часть в первые годы составляли наемники, служившие за хозяев. Приток в войско различных беглых элементов, переселение в Черноморию огромного количества малороссийских казаков (фактически крестьян) определили наличие в войске большого количества малоподготовленных в военном отношении людей. Отсутствие обучения, слабое вооружение, условия кордонной службы и низкое качество конского состава обусловили невысокий боевой уровень черноморской конницы.

Это не было секретом для участников Кавказской войны (русские офицеры и генералы оставили массу критических замечаний о черноморской коннице) и кубанских дореволюционных историков. Профессиональный военный, ставший одним из первых черноморских историков, И. Д. Попко в 1858 г. писал: «Отдавая должную справедливость пехоте этого (Черноморского. — Б. Ф.) боевого и трудового войска, следует заметить, что конный Черноморский казак уступает пальму превосходства своему соседу и сподвижнику, Кавказскому линейному казаку... Отличительные ли черты местности, или первобытные распорядки и привычки внесли разницу в образ содержания одной и той же линии Кавказскими и Черноморскими казаками. У первых сжатость, подвижность и налет, и оттуда сила удара, если противник под него подвернулся, если уж увернулся — промах; у последних — растянутость, раздробленность и неподвижное выжидание неприятельского нападения на всех пунктах... У Кавказцев вход Черкесу, под час, широк, да выход тесен; у Черноморцев наоборот. Вообще же, если кавказская линия часто пропускает хищников в широкие ворота между своими сильными лезертами, то еще чаще накрывает и поражает... а черноморская линия, с густой, но тонкой цепью своих бикетов и залог, только замечает, останавливает и заставляет воротиться без успеха, но не наказывает... Из двух горцев, возвратившихся в одно время, с кавказской и черноморской линии, один говорит: «Благодарение аллаху: едва, едва убрался», а другой: «Не удалось — надо еще отправиться». А как кордонная линия служит казакам школою для большой войны, то кавказская система имеет то важное преимущество, что развивает в казаке наездничество и удальство — качества, менее доступные конному Черноморскому казаку, часто разлученному с конем и коснеющему в засаде, или на определенной точке неподвижного караула. Эти же качества придавлены в нем самим его вооружением, обмундированием и седловкой коня».

В работе Е. Д. Фелицына приведено такое свидетельство: «...войско затворилось мертвецки в своих пределах и погрузилось в пассивное содержание нижне-кубанской кордонной линии, где, кроме камышей и гор, ничего не было видно, где, по свойствам местности, даже конные полки пускали коней в табун и отбывали оборонительную службу на «вьшках» да в пеших «залогах». О наездническом развитии, о строевом образовании и вообще об изучении разносторонних требований службы редко кто заботился и мог заботиться».

Историк Кавказской войны В. А. Потто отмечал: «Конные черноморские казаки редко в состоянии были состязаться с превосходными вражескими силами». О мнении П. П. Короленко по поводу возможности рубки казаками только огурцов мы уже писали. Со временем в Черноморском войске складывается психологический стереотип о сложности борьбы с конными горцами клинковым оружием. Чтобы дать пример успешных действий казачьей конницы против черкесов, атаман Г. А. Рашпиль испрашивает у императора разрешения брать в походы льготных гвардейских казаков, «чтобы показать на деле превосходство правильного строя над порывами дикой храбрости ...и дать образец для казачьих плохо подготовленных полков».

Сравнивая черкесскую конницу с черноморской, И. Д. Попко пришел к следующим выводам: «Черноморское войско, поселенное на правом фланге Кавказской линии, имело против себя в шапсугах и других черкесских племенах лучшую в мире легкую конницу. Казаки увидели, что это были уже не крымские конокрады, а что-то грозное и внушающее... С первого раза казачья конница должна была уступить коннице черкесской и потом никогда уже не была в состоянии взять над ней преимущество, ни даже поравняться с нею».

Рассуждая о предстоящем слиянии Черноморского войска с правофланговыми полками Линейного, И. Д. Попко полагал, что «первое, по своим отличительным качествам, составит из себя исключительно стрелковую пехоту, а последнее легчайшую в мире конницу — ураган легкой кавалерии».

И наконец, точка зрения известного дореволюционного кубанского историка Ф. А. Щербины: «Линейцы любили сомкнутый строй кавалерийской атаки, и кавалерию линейных казаков сами горцы считали опасною противницей в их наезднических предприятиях. Черноморцы всем видам оружия предпочитали хорошее ружье и считались лучшими стрелками на Кавказе. Линейцы чаще всего прибегали к остро отточенной шашке, и уменье владеть ею составляло у них отличительный признак военного искусства...» И в другом месте: «С первых же шагов борьбы казака с горцем выяснилось, что для дозора за черкесами требовались в одном месте зоркий глаз и боевая выдержка казака-наездника, а в другом хитрость и терпение пешего казака... Лучшим оружием в обоих случаях было хорошее ружье, а способом борьбы — меткий выстрел. Точно так же первые боевые стычки казаков с черкесами в массе показали, что пушка и артиллерийский бой всегда имели решающее значение на благоприятный исход сражения для казаков».

После столь единодушного мнения дореволюционных исследователей у нас уже не оставалось сомнений в том, что главным оружием конного черноморского казака являлось «добре ружжо», а сабля — явно подсобным. Тем не менее мы проанализировали все эпизоды военной истории черноморцев (зафиксированные документально), выделив при этом три основные группы источников: рапорты боевых командиров о ходе сражений, наградные листы с описанием подвигов и данные о потерях с указанием характера ран (если после пятичасового «сражения» один казак убит и два ранены ружейными пулями, то ясно, что никакого рукопашного боя не было).

В сотнях рапортов о стычках с черкесами встречаются только такие выражения: «вдарили с ружей», «ружейною перестрелкою отбились», «перепалка» и т. п. В тех немногих случаях, когда бой перерастал в рукопашный, упоминаются пики. Приведем всего несколько примеров, естественно, после 1816 г., когда сабли у казаков уже должны были появиться.

1818 г.: черкесы напали на казаков и ранили несколько человек саблями — «отбиты чрез ружейные выстрелы». Из рапорта войскового полковника Кондруцкого от 12 февраля этого же года: «Приказал вступить в бой... (описывается перестрелка. — Б. Ф.) сразившись погнали черкес до Трусова кута, где была их переправа, то черкесы вдруг бросились толпою и пошли на сабли, а казаки на дротики. Сотника Кривцова с показанного места сбили, причем от болотистых мест начали под казаками падать лошади, а черкесы захватывать казаков и лошадей, я ободря казаков закричал “с лошадей на ружья”».

1820 г.: «Казаки защищали себя ружьями и ратищами». Генеральное сражение 24 января: «Вступили с черкесами в сражение более трех часов продолжавшееся, отличной храбростью и мужеством казаки ружейными выстрелами, действием на саблях и пиках и удачным содействием нашей конной артиллерии нанесли неприятелю величайший урон...» Одно из редких свидетельств о действии саблей (судя по документам того же года и той же части кордона, речь идет о казаках-черкесах). Потери казаков 7 че¬ловек: 3 ранены пулями, 4 — саблями. Из рапорта войскового полковника Стороженко о сражении 1 февраля 1820 г. у Ольгинского кордона: «У черкес отборной конницы тысячи 2. ...Вступили с ними в сражение, невзирая на их величайшее превосходство... производя сражение с ружей и артиллерийских орудий... принудили ретироваться». Выпущено 25 пушечных снарядов и 2370 ружейных патронов. Потери: ранен один казак. Очень информативен список отличившихся. Все казаки-черноморцы «отличились ружейными выстрелами», а «казаки-черкесы» отличились саблями. Всего четыре цитаты: «полковой есаул Краса и сотник Отрешко подавали пример казакам действуя непрерывными ружейными и пушечными выстрелами»; “сотник Хан-гирей Гусаров — был первым наездником храбро бросаясь в середину неприятельских толп изрубил несколько человек черкес и тем подавая и другим российско подданным черкесам, бывшим в сем сражении, пример действовать на саблях неустрашимо»; «хорунжий Крим-гиреи Чележа (?) — бросаясь в толпы неприятельские с саблею...»; «зауряд-хорунжий Василий Шевченко — храбростью своей ободрял казаков сражаться с неприятелем неустрашимо, поражая неприятеля на пиках».

Из рапорта 1827 г.: «Черкесы бросились на кавалерию в шашки, но та их сбила ...осталось 7 тел ...заколотых пиками». Два рапорта войскового старшины Могукорова за 1830 г. В сражении у Елизаветинского селения черкесы под предводительством знаменитого Казбича четыре раза атаковали казаков, пока, как писал Могукоров, «кавалерия моя приняв его в пики опрокинула назад к Могильному пикету»; «Неприятель обратился на меня с шашками... но видя храброе действие пиками и ружьями моих казаков начал постепенно отступать».

Из рапортов атамана Черноморского войска А. Д. Безкровного: «Горцы к каждый раз были встречаемы мужественно на пиках, штыках и картечными пушечными выстрелами»; «Горцы с пренебрежением к жизни бросились с шашками в ряды наши и хотя мужественно были встречены на пиках и штыках, но смешавшись с нашими командами и лишившись в пылу сей битвы шашек действовали кинжалами с отчаянием. Одно мужество и неустрашимость с какой выдержала колонна сие жестокое нападение могли устоять противу неприятеля, поражаемого пиками и штыками».

Нет смысла продолжать цитирование, все документы содержат примерно одинаковые формулировки. Выводы дореволюционных исследователей о приоритете огнестрельного оружия у черноморских казаков вполне справедливы. Упоминания о действии саблей вообще не встречаются в отчетах казачьих военачальников.

Подведем общие итоги. Еще в Запорожской Сечи холодное клинковое оружие «было вспомогательным» (Стороженко И. С., 2007). В Черноморско и казачьем войске сабля не входила в разряд обязательного для казака оружия. «По штату» им полагались ружье, пистолет, пики. Впрочем, иметь саблю рядовому казаку не воспрещалось. Упоминания о саблях простых казаков в документах единичны. Они выглядят как исключение, подтверждающее правило. Руководство войска озабочено элементарными проблемами «одежи и обуви» казаков, снабжения их хотя бы одним предметом вооружения. В годы Русско-турецкой войны 1787—1791 гг. основную часть оружия казаки получают из русской армии. Собственного оружия мало, среди него преобладают ружья.


Источники фиксируют саблю почти исключительно у казачьих старшин. В этой среде сабля играет, прежде всего, репрезентативную роль, символизирует статус владельца и является скорее знаковой вещью, немее ли инструментом войны. Войсковые чиновники явно предпочитали сабли турецкие или изготовленные в турецком стиле. Русские, польские, «малорусские» сабли составляли меньшинство. Персидские, ногайские, татарские сабли в письменных источниках не зафиксированы. Архивные источники вполне согласуются с путевыми записками и воспоминания путешественников, посетивших Кавказ в первой половине XIX в. Интереснейшие сведения на эту тему собрал и опубликовал М. В. Нечитайлов. Приведем две цитаты из его работы. «Они ...сами одеваются за свой счет и в любые цвета по своему выбору, не обращая внимание на единообразие. Офицеры, по большей части, носят красные сапоги — их единственное (внешнее) отличие, — пишет цитируемый Кларком Реджинальд Хебер (1783—1826), запечатлевший в 1806 г. Черноморское войско... — Их оружие — карабин, висящий на правом плече, пика 10 футов (3 м) длиной, с которой они управляются с помощью петли, обмотанной кругом правой кисти и руки, а иногда турецкие или черкесские сабли, пистолеты и кинжалы...»

«Сам доктор Кларк писал, что атаман и офицеры Черноморского войска носят «театральные и роскошные облачения, известные всему миру. Грудь у них закрыта золотыми цепочками и золотым галуном. Их сабля — турецкая; сапоги из красного или желтого цвета кожи; шапка из черного бархата, украшенная галуном и серебряными цепочками, или из черной тонкой татарской шерсти, снятой с не родившихся ягнят. Они подпоясываются шелковыми шарфами, содержащими пистолеты весьма ценной работы. Небольшая плеть, с коротким кожаным ремнем, крепится к их мизинцу. Нижний конец их пики поддерживается правой ступней, а к пороховнице, висящей спереди, крепятся серебряные монеты и прочие безделушки».

Первым подразделением Черноморского казачьего войска, в которое поступили на вооружение сабли, стала лейб-гвардии Черноморская конная сотня. В 1811 г. для нее в Туле были заказаны сабли, которые, вероятнее всего, представляли собой легкокавалерийские сабли образца 1798 г. На вооружение полковых казаков и казачьих артиллеристов в 1816 г. ввели легкокавалерийскую саблю образца 1809 г. Практика частных подрядов и мелкооптовых закупок обусловила некоторые детальные различия в саблях одного образца. Затем в Черноморское войско начинают поступать легкокавалерийские сабли образца 1817 и 1827 гг.

Значительное число казаков под разными предлогами уклонялось от приобретения сабель. Одни не могли их купить по бедности, другие понимали их малополезность на кордонной службе. Тяжелый асимметричный эфес и железные «шумные» ножны делали эти сабли обузой для казака- пограничника. К тому же сабля в употреблении технически сложное оружие, требующее если не постоянной тренировки, то хотя бы солидной базовой школы. Организовать же массовое профессиональное обучение владению саблей было в то время, пожалуй, невозможно.

Казаки, выходившие на кордонную службу, часто сабли оставляли дома. Порой это делалось с разрешения командиров. Казаки, имевшие сабли, все равно оставляли их в постах и выходили в пикеты и залоги с ружьями и пиками. С момента поступления в Черноморское войско сабель они проходят по документам как приборная вещь мундира. Таковыми они и остались. Мундир же требовался в следующих случаях: парады, торжественные церемониалы, почетные караулы, конвои важных персон и выход на внешнюю службу за пределы войска.

В документах 20—30-х гг. XIX в. не зафиксированы боевые эпизоды с применением сабель, хотя, возможно, они имели место. В бою черноморский казак полагался прежде всего на ружье. Это его главное и основное оружие, в обращении с которым он достиг заметных успехов (не говоря уже о таких выдающихся стрелках, как пластуны). Любой бой казаки начинали с огневого контакта (разумеется, кроме внезапных нападении). При атаке черкесской кавалерии, а тем более пехоты, почти всегда спешивались. Исход боя старались решить за счет наращивания интенсивности огня. Расход патронов в сражениях просто поражает, порой он в несколько раз больше, чем в егерских и пехотных полках, участвовавших в том же деле.

Если ружейный огонь не принуждал противника ретироваться (или заставляли обстоятельства боя), то применялся удар в пики. Причем пикой действовали как в конном, так и в пешем строю. Во всех случаях главным фактором на поле сражения являлась артиллерия, которая поражала противника на гораздо более дальнем расстоянии, чем ружье, и зачастую решала исход дела.

Отсутствие традиции употребления холодного клинкового оружия, уровень владения им, слабая кавалерийская подготовка, особенности местности, неудачные образцы сабель только способствовали закреплению приоритета оружия огнестрельного. Холодное клинковое оружие в арсенале черноморских казаков находилось на последнем плане, так никогда и не достигнув того значения, которое ему придавали адыги и линейные казаки.
Старый
 
Сообщения: 1734
Зарегистрирован: Пт июл 03, 2009 4:14 am


Вернуться в Книги

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 1

ßíäåêñ öèòèðîâàíèÿ Яндекс.Метрика